Елена Долгопят – Черты лица (страница 14)

– Шапочку потерял, – заметил один из них, самый мелкий.

Костя хотел было поднять свою шапку, связанную его деревенской бабулей из плотной черной шерсти, но мелкий отфутболил ее в сторону.

– Зачем ты так? – укорил мелкого парень постарше.

Он поднял шапку и отряхнул от снега.

– Держи, – сказал он Косте дружелюбно.

Костя потянулся за шапкой, но коварный старший перебросил ее своему товарищу, а Костя потерял равновесие и вновь упал.

Они его не трогали. Перекидывались шапкой, пересмеивались, кто-то ее ловил, кто-то ронял. Потом ее зашвырнули на дерево и приказали Косте:

– Лезь.

Он полез, но сорвался. Они посмеялись. Старший велел Косте:

– Ложись. Мордой в землю. Не шевелись.

Он покорно лежал‚ и ничего не происходило. Было тихо. Вдруг раздался женский голос:

– Мальчик, что с тобой?

Костя решился приподнять голову. Над ним стояла Ольга Дмитриевна, она приходила к ним домой, когда он лежал с температурой.

Она проводила Костю до самой квартиры. Позвонила в дверь, и‚ только когда дверь открылась, мальчик отпустил ее руку, за которую держался. С тех пор он из дома не выходил.

В основном он проводил время у себя в комнате. Пристрастился к чтению. Делал уроки; домашние задания приносила добросердечная одноклассница Тамара, она же забирала и возвращала тетради с выполненными Костей самостоятельными заданиями. Оценки ему ставили хорошие, не в пример лучше прежних. Не из жалости, он и в самом деле стал учиться гораздо лучше. Родители надеялись, что все образуется, им жутко было представить, что он так и останется до конца своих дней затворником. Он ведь пропадет, когда их не станет. Умрет с голоду. Но он не пропал.

Родители Кости погибли в 1983-м. Возвращались с дачи на своей «Волге» и вылетели на обочину. Машина врезалась в сосну. (Мчались они по ночному шоссе на предельной скорости.)

Косте уже исполнилось тридцать лет. Опекала его Ольга Дмитриевна. Покупала еду, одежду, книги, зубную пасту и прочие необходимые в быту вещи, выносила мусор, рассказывала ему о своей Юленьке, о том, что тоскует по ней, но не по той, которой она стала сейчас, а по маленькой, нежной девочке. Фотографии ему приносила, показывала. Жила Ольга Дмитриевна в соседнем подъезде.

Обо всем этом участковый Павел узнал от ее соседей. С Костей ему поговорить не удалось, молодой человек не открыл дверь.

«Страшное дело, – говорили соседи, – что же теперь с ним будет».

Впрочем, многие считали, что теперь Костя излечится от своего недуга. Не станет же он‚ в самом деле‚ с голоду помирать. Нет. Выйдет. Начнет самостоятельную жизнь. Другие говорили, что не выйдет и погибнет. Но вновь нашлась добрая душа, бывшая Костина одноклассница (та самая Тамара, которая ходила к нему с домашними заданиями). Жила она одиноко, и забота о Косте стала ей в радость.

– Отцовское проживает, – пояснила одна хамоватая, всезнающая тетка из квартиры напротив. – Отец был завмаг, вы слышали, деньги мешками воровал, и все они там в квартире хранятся, сделайте обыск, помяните мое слово.

Про добросердечную одноклассницу Тамару она тоже нашла нужным пояснить.

– Во-первых, – сказала соседка, – она в него влюблена, как кошка, с самого детства. Во-вторых, он ей платит за хлопоты. И Ольге Дмитриевне платил, Царство ей Небесное, она в него верила. Хотя для самоубийц ворота закрыты. Жалко. Вот ее жалко.

И еще рассказала, что появился у Ольги Дмитриевны ухажер, в самое последнее время, с месяц примерно. Ольга Дмитриевна ходила к нему, а он ходил к ней, и что вместе они ходили тоже. Рука об руку.

После гибели Ольги Дмитриевны Олег Петрович мучился болезнью, обратной болезни затворника Кости. Ему было неспокойно одному в квартире, наедине с собой, и он бродил по улицам, переулкам и дворам до умопомрачения. Заходил он и на Казанский вокзал, в самую гущу народа, бродил, устраивался на сиденье из толстой гнутой фанеры, отстраненно наблюдал за людьми. Ему чудилось, что скоро объявят его поезд. Пожалуй, он мог бы взять билет на любой поезд, но отчего-то не делал этого и маялся ожиданием невесть чего. Здесь, в толпе, Олег Петрович становился никем. Почти не существовал. (Как, впрочем, и всякий ожидающий на вокзале пребывает в некотором промежуточном состоянии.)

Его отыскал участковый Павел. Сказал, что хочет вновь расспросить о той грозовой ночи.

– Она мне не дает покоя. Переживаю вновь, наяву и во сне, – признался Олег Дмитриевич.

– Тем более надо поговорить. Облегчить душу.

И Павел объяснил Олегу Петровичу, что нашел пятнадцать человек свидетелей его тесного знакомства с Ольгой Дмитриевной.

То есть по всему выходит, что Ольга Дмитриевна была для Олега Петровича отнюдь не смутным объектом влечения. Их видели идущими рука об руку по мосту, целующимися в переулке, смеющимися в кинотеатре «Звезда» на улице Чкалова.

– Вы были любовниками. От вас она и ходила на ту сторону по мосту.

– Нет, нет, нет… – лепетал потрясенный Олег Петрович.

Он уверял, что это чудовищная ошибка, что он никогда не приближался к Ольге Дмитриевне, что для него она существовала как видение. Но свидетели на очных ставках твердили свое, и Олег Петрович сник, покорился, поверил, что было, как они говорят. В его квартире, на полу в ванной, нашли несколько ее волос, а в ее квартире отыскали его носки, аккуратно заштопанные. Олег Петрович не мог не признать, что это его носки и что сам он их никогда штопать не умел.

Олег Петрович признавал очевидное, но рассказать о своих отношениях с покойной ничего не мог.

– Я не помню, не помню. Это кошмар, жуткий сон.

Павел предположил, что именно Олег Петрович перетащил «самоубийцу» с путей наверх, в кусты. Ливень смыл все следы. Но на одежде Олега Петровича, на брюках и на рубашке, удалось обнаружить несколько бледных пятен. Правда, установить в точности, что это кровь Ольги Дмитриевны‚ оказалось невозможно (не те были тогда возможности у криминалистов).

Олег Петрович и здесь готов был согласиться, что да, перетащил, хватило сил. Но помнить не помнил.

– Но зачем перетащил? И почему она прыгнула?

– А вдруг не прыгала? – тихо проговорил Павел.

– Как же не прыгала? Я видел.

– А вдруг и тут вас память подводит?

На это возразить Олегу Петровичу было нечего.

– Но если не сама прыгала, то, значит, кто-то ее столкнул, убил! – догадался Олег Петрович и приглушенно спросил: – Кто?

«Вы и убили-с», – мог бы ответить Павел фразой из школьной программы. Но промолчал. Олег Петрович сам догадался, что он и есть первый подозреваемый.

– Нет, – сказал. – Только не я. Ни за что. Можете посадить и расстрелять.

– Не могу. Ни посадить, ни тем более расстрелять. Но подписку о невыезде подпишите.

Павлу разрешили устроить для Олега Петровича проверку – встречу с гипнотизером.

Крепкий, невысокого роста мужчина лет шестидесяти принимал в закрытой поликлинике КГБ сотрудников и членов их семей. Его побаивались, мало ли что ляпнешь под гипнозом, однако сеансы приносили эффект. Как выразился один из высших чинов, Николай (гипнотизер просил обращаться к нему по имени) собирает человека из осколков. Он мог унять боль, физическую и душевную, мог разоблачить предателя, он вытягивал из человека самую суть. Машин отец имел связи в разведке, он и договорился о встрече.

С позволения Николая Павел присутствовал на сеансе.

Гипнотизер попросил Олега Петровича сесть на стул, сам же сел напротив и некоторое время молчал. Затем стал расспрашивать о здоровье. Часто ли болит голова и в каком месте сосредоточена боль, мучает ли бессонница, слышит ли голоса.

– Голова иногда болит, – отвечал Олег Петрович, – затрудняюсь сказать, в каком месте. Просто болит. Помогает цитрамон. Давление у меня пониженное, сколько себя знаю. Голосов не слышу.

Глаза у Николая были карие, темные, притягивали; не смотреть в них Олег Петрович не мог. Он ничего не видел, кроме этих глаз, он и был эти глаза, он в них растворился.

Гипнотизер спрашивал Олега Петровича о детстве, самом раннем, и вдруг огромный страшный арбуз покатился на Олежку, совсем крохотного, неодетого, кричащего. Множество ничего не значащих мгновений воскресил Николай, вывел из тьмы забвения.

Мел скрипел по черной доске.

Девочка показывала язык.

Олег Петрович плыл в море. Перевернулся на спину, раскинул руки, посмотрел в небо. Таял след самолета, жизнь таяла.

В давнишнем американском фильме герой хотел покончить с собой, так как приносил близким одно горе. Он мечтал не родиться вовсе. «Что ж, – сказал подоспевший Ангел, – можешь посмотреть на этот мир без тебя. Детей, конечно, в нем нет. Нет тебя, нет их. Прочерк. Мери вышла замуж за другого. Уж лучше бы ей сразу броситься под поезд».

Герой делал мир лучше, вот что выяснилось.

Под гипнозом Олег Петрович разболтался об этом старом послевоенном фильме.

– Главное заключается не в том, что герой благотворно влиял на действительность (потому что был хороший человек). Да пусть бы он все разрушал и портил. Дело не в этом. Не в оценке. Не в плюсе и не в минусе. Дело во влиянии как таковом. Удивительно (для меня), что оно было.

Олег Петрович не мог отрицать, что, по всей видимости, любой человек так или иначе воздействует на реальность. Но в масштабах вселенной это воздействие ничтожно. Наполеон или А. А. Башмачкин – не важно. Порой в своих путешествиях по городу, по хитрым его переулкам, ведущим то вправо, то влево, то вверх, то вниз и даже, может быть, не всегда прямо по оси времени (а на прямых петербургских линиях времени вовсе нет), Олег Петрович чувствовал себя несуществующим, хотя все видел, слышал и чувствовал. Мир не замечал его существования, вот в чем беда. Олег Петрович умер, не родившись. Под гипнозом он смог объяснить это свое состояние.