Елена Долгопят – Черты лица (страница 8)
– Да нет. На этом поезде не долго.
– Скорый?
– Очень скорый.
– Ну, я рада тебя видеть, Степан.
– Не злитесь на меня?
– Я не люблю злиться. И Витя.
Катя не договорила. Сердце разрывалось. «Лягу здесь, – подумала Катя, – и замерзну навсегда».
– А вы, Катя, приходите к нам Новый год встречать, – предложил мальчик, – отвлечетесь. И сердце пройдет.
– Сердце? – переспросила Катя. Уж про сердце она точно ничего вслух не говорила.
Катя посмотрела на мальчика внимательно. И увидела, что этот Степан, сегодняшний, зимний, – вовсе не тот, сентябрьский.
Бледный.
И глаза изменились. Совсем взрослые глаза.
– Я вам пришлю адрес, – пообещал Степан.
Он поднялся.
– И не торчите вы здесь, такой дубак, и правда в лед превратитесь, как тот дядька, он вон там сидел, кофе пил, ни во что такое не верил, и вдруг – бац, бах – и нету. Тряпки мокрые на полу, все в шоке. За углом окно, отсюда не видно. За дверью если, то сразу налево.
Катя ошарашенно посмотрела на запечатанную дверь, повернулась к Степану. Его не было.
«Привиделся, что ли? С ума я уже схожу. Да и пусть. Скорей бы. Сойти с ума, все забыть».
Катя спускалась в метро на эскалаторе, когда телефон пиликнул. Пришло сообщение с адресом: «Метро „Проспект Вернадского“. Выход из последнего вагона. Улица Удальцова, дом 10, 8-й этаж, квартира 612. Сбор гостей с 23:00».
До одиннадцати оставалось всего ничего, полчаса. Навстречу по эскалатору поднимался высокий черноволосый парень в блестящей елочной мишуре и в цветном конфетти. Он вынул из кармана затрезвонивший телефон и произнес:
– Слушаю.
По улице Удальцова, дом 10, 8-й этаж, квартира 612, проживала та самая старуха до того, как растаять в метро.
Квартиру свою она завещала соседке Миле Сотниковой за помощь по хозяйству и присмотр. В десять часов вечера с минутами Мила узнала о невероятной старухиной смерти от медлительного, спокойного мужика, то ли следователя, то ли опера, назвавшегося Иваном. Документ с фотографией он предъявил, но с перепугу Мила плохо разглядела.
Она отворила ему старухину квартиру – ключи у Милы, разумеется, были.
– Да не снимайте обувь, ничего, она чистая; по такому морозу даже в Москве ничего не тает, сплошь снег и лед, никакой грязи, да и протру я, мне недолго. Вот здесь, значит, прихожая.
Иван оглядел прихожую, заглянул в комнату, затем на кухню. Мила следовала за ним.
– Раз в неделю пыль протираю и полы мою, – сообщила Мила. – Анна Евгеньевна ни в чем со мной не нуждалась, вот холодильник откройте, посмотрите.
И она сама открыла перед следователем небольшой холодильник, Иван увидел в нем кастрюлю, банку сгущенки, початую бутылку водки, банку соленых огурцов.
– В кастрюле суп, только вчера сварила, рыбный. Была еще каша гречневая, ее Анна Евгеньевна всю подобрала, любила покойница гречу, я варила, варила. К Новому году ко мне собиралась, в семью, я уж и тортик медовик испекла, и салат оливье с куриной грудкой настрогала, и селедочку под шубой соорудила. Думала, вместе встретим, посидим.
Мила промокнула глаза подолом фартука; она как раз хлопотала у себя на кухне, когда пришел этот полусонный следователь. Или опер. Кто их разберет.
– Покойная водку пила?
– Не брезговала. А вы заметили, очки там, в комнате, лежат на столе? Ее очки, Анны Евгеньевны, да только уже так лежат, чисто для красоты, операцию мы ей сделали на глазки, и стала она видеть без очков, а я ей капельки помогала в глаза капать. Там часто надо после операции капать.
– Знаю, – сказал Иван. – Я матери тоже недавно операцию делал.
Он пожелал взглянуть на старухино завещание, и Мила отперла платяной шкаф, там на полке с постельным бельем в резной деревянной шкатулке и лежали все старухины документы, включая завещание. Следователь перефотографировал бумаги, пожелал счастливого Нового года и отправился восвояси. Мила посмотрела в окно, как он выходит из подъезда и шагает к машине марки Kia.
Неужто и правда сгинула старая ведьма? Растаяла. Очень удобно, и хлопот никаких с похоронами. Главное, чтобы свидетельство о смерти было. Ох, не спросила этого следователя, или кто он там, про свидетельство. Ладно, разберемся. А квартирку я эту сдам. Прямо сразу после Нового года. Чтобы семья русская и без животных.
Вдруг Мила услышала шум, он доносился из кухни. Как будто кто-то отодвигал стул, звякал посудой. Тоненько, а затем все громче запел, засвистел чайник.
– Кто там? – вскрикнула Мила и ринулась на кухню.
Чайник истошно свистел, за столом сидел Дед Мороз со спущенной под подбородок ватной бородой и пожирал прямо из кастрюли суп. Снегурочка сняла с огня чайник и прикурила от горящей конфорки.
– Вы кто? Вы что? Вы как? Здесь. Сюда. Как?
– А суп-то гадкий, – произнес Дед Мороз, отставляя опустошенную кастрюлю.
– Что в нем гадкого? Ничего в нем гадкого!
– Да ведь протух.
– А ты всю кастрюлю выжрал, – удивилась Снегурка и вновь поставила на огонь чайник, обиженно вновь засвистевший.
– Ты что творишь! – Мила повернула рукоять и погасила конфорку.
Дед Мороз вдруг вскочил и бросился из кухни, Мила едва успела посторониться. Он распахнул дверь в туалет. Слышно было, как его там рвет.
– Всю кастрюлю, – покачала головой Снегурка. И выпустила Миле в лицо струю дыма.
– Нормальный был суп, это старуха его угробила, нет чтобы сразу съесть.
– Да он сразу был протухший, ты разве что доброе да свежее отдашь.
– Я щас полицию вызову.
– Вызывай.
Дед Мороз переместился в ванную, зашумела вода.
Мила вспомнила, что телефон оставила дома.
Дед Мороз вернулся, бледный и мокрый, опустился на табурет.
– Она милицию хочет вызывать, – наябедничала Снегурка.
– Полицию, – механически поправила Мила.
– Один черт.
– А чего ж не вызывает? – слабым голосом спросил Дед Мороз.
– Телефон-то у нее дома.
– Ну пусть сходит за телефоном, мы что, мы разве против, мы подождем. Милиция приедет и в тюрьму ее отправит за то, что чужой квартирой распоряжается.
И уставился на Милу. Один глаз голубой, а другой черный, жуткий.
– Это вас в тюрьму. Это моя квартира.
– Чего это твоя?
– По завещанию.
– Какое такое завещание? Ну-ка, давай поглядим на него.
Дед Мороз водрузил на нос невесть откуда взявшиеся старухины очки. И взял со стола завещание.
– Ну что ж. Почитаем, почитаем.