Елена Долгопят – Черты лица (страница 5)

В мае Катиному сыну Чингизу исполнилось одиннадцать лет, он жил при дедушке с бабушкой, по-русски ничего не знал, а Катя мечтала, что он выучит когда-нибудь и русский, и английский, поедет куда пожелает и станет кем пожелает. Королем. Катя мечтала, но понимала, что никогда этого не случится.

Оля любила, когда Катя разговаривала при ней с сыном по вотсапу, – уверяла, что у нее меняется голос и она воркует, как голубка.

– Ты не говоришь, ты поешь. Нежно. По-русски, мне кажется, так нежно никогда не получится, даже с младенцем.

Катя мыла пол, болтала. О всякой всячине:

– Айка опять беременная, будет рожать, и кто станет с ребеночком помогать? Я. Муж Айкин дома только ночует, но что делать, работа. Юрий Юрич сказал, что мы должны мыть окна на четвертом этаже, а я ему говорю: платите!

Катя болтала, Оля слушала. Витя корпел в углу, за столом для посетителей, изучал эскизы для детских мультфильмов. Все новогодние, с зайчиками да с елочками.

Катя видела Витю, Витя видел (и слышал) Катю, но знакомы они не были.

До тихого сентябрьского дня.

Катя шагала по улице в новом платье. Витя шел ей навстречу.

Он признавался потом:

– Я тебя не узнал. Видел прежде, а не узнал. Ты была… Красотка.

Нет, в музее он тоже обратил на нее внимание, Катю невозможно было не заметить. Веселая, смелая, привлекательная. Даже в синем рабочем халате, со шваброй в руках, с убранными под косынку волосами. Белые зубы, карие глаза, нежная кожа, чуть припухлые губы. Ах, Катя, Катя.

Говоря суконным казенным языком, Катя была неформальным лидером. Не боялась никакого начальства, могла за любую из своих девчонок заступиться. Так почему же он назвал ее «бедная Катя»?

Халат и швабра были ее оружием и доспехами, а в белом сияющем платье она показалась ему беззащитной. Слишком открытой.

Витя признавался, что увидел ее и забыл, куда направляется и зачем.

Поинтересовался, любит ли Катя мороженое.

– Да.

– Пломбир?

Пломбир, кофе, прогулка, ночной сеанс в кино.

Катя чувствует Витин взгляд. Чувствует, но головы не поворачивает, смотрит на экран. Смотрит и не видит, что там происходит. Витя берет ее руку в свою, Катя не сопротивляется.

Есть ли у него семья, дети, она не знает. Сейчас, в этот миг, ей все равно.

Ей кажется невозможным, что такой человек ею увлечен: ученый, чистюля, вкусно пахнущий, говорящий кому-то по телефону «мне любопытны интерпретации».

«Интерпретации»! Слово Катя запомнила.

После фильма расставаться не хотелось. Они брели по вечерней Москве, но вечер был прохладный, Катя в чудесном платье замерзла, Витя отдал ей свою джинсовую куртку. И предложил:

– Вообразим, что мы туристы. Снимем номер в отеле.

– У меня паспорта нет. С собой.

– О прозе жизни я не подумал, я ведь тоже сейчас беспаспортный.

Витя позвонил Михе.

В то время соавторы снимали комнатушку в квартире на Маленковке. Они там работали, по одному и вместе, под стук идущих поездов. Курили, иногда спорили, случалось, орали друг на друга. Хозяин квартиры не жаловался, он стал одинок на старости лет и был рад, что в квартире звучат живые человеческие голоса, пусть иногда и громкие. «Главное, что не алкаши и не буйные», – вот и всё, что говорил хозяин своим жильцам, когда они извинялись за шум.

Миха называл их комнатушку малиной, Витя – рабочим кабинетом.

Витя позвонил Михе. Миха сказал, что комната свободна.

Старик выглянул из кухни на шум в прихожей и тут же, едва взглянув на Катю, исчез.

Витя взял оробевшую Катю за руку и провел в заваленную книгами, рукописями пыльную комнатушку. Свет он включать не стал, достаточно было света от уличного фонаря. Старый раскладной диван притягивал Катин взгляд, ей казалось, что и диван на нее смотрит, и это ей было жутко.

– Катя, ты что? Ты меня боишься?

– Нет, не тебя.

– Старика? Да он ничего, он уже не помнит, что мы здесь, он телик смотрит.

Катя решилась и сказала про диван.

– Бедная Катя, – рассмеялся Витя.

И тут же подхватил ее на руки и опустил на диван. И сказал:

– Ему все равно. Он уже столько народу повидал. Мы ему неинтересны. Посмотри на меня.

Катя посмотрела‚ и ей вдруг стало жалко Витю. Ни с того ни с сего. Жалко его красивых серых глаз, его губ (детских, так Кате увиделось). Вмиг захотелось их поцеловать, и Катя поцеловала.

Когда они стихли (и скрипучий диван стих под ними), Катя вдруг призналась:

– Один наш охранник, Серёжа, звал меня с собой в Анапу. Еще летом.

– В Анапу? Вот так да. Забавно.

– Забавно? Что?

– Что в Анапу.

– Почему?

– Не важно. Не сейчас. Значит, он звал. А ты?

– Я смеялась.

Витя проснулся первый и в утреннем свете смотрел на нее спящую. На ее полуоткрытый рот. Из уголка натекла слюна, но ему это было не противно, а трогательно. Он думал: как же я раньше ее не замечал; точно промыли глаза.

Они вместе встали под душ, и Витя, обнимая сзади, касаясь языком мочки уха, спросил:

– А со мной поедешь в Анапу?

Аэропорт, куда они прилетели из Москвы, назывался Витязево. Маленький, уютный.

– Не хуже, чем где-нибудь в Италии, – заверил Витя.

Катя согласилась, хотя никогда не была ни в одном итальянском аэропорту и вообще в Италии, но разве существует что-нибудь лучше чуть влажного, чисто вымытого пола, запаха свежезаваренного кофе, стойки с местными сладостями в ярких коробках, вежливого голоса, объявляющего то прилет, то вылет? Впрочем, по прилете они в аэропорту не задержались, прошли насквозь, выбрались на улицу, в холодную, ветреную ночь.

Витя вызвал такси и обнял Катю, загородил от ветра. Машина подкатила. Они устроились на заднем сиденье.

Начался дождь, дворники елозили по стеклу. В Москве холодный осенний дождь показался бы Кате печальным, а здесь, рядом с Витей, все было хорошо, празднично.

– Лето кончилось, – сказал водитель.

– Еще потеплеет.

– Это да. Я помню, в Анапе выпал снег в начале сентября. Лет пятнадцать назад.

– Я тоже помню.

– Так вы местный?

– Был. Пацаном.

– К родным?

– Нет, родных здесь уже никого. Отель сняли. В моем бывшем районе. На Крылова.