Елена Долгопят – Черты лица (страница 4)
«Уходи. Полицию вызову».
«С ума сошла?»
«Я тебя боюсь».
«Ксаночка, милая, это все фокус. Гипноз. Я объясню, открой дверь».
Ответа не последовало.
Дверь вдруг распахнулась, из подъезда вывалилась компания.
– С Новым годом!
Веселый мужик придержал дверь.
– Проходи, друг!
– Нет, – отказался Витя. – Нет. Спасибо.
Он вернулся в машину. Компания скрылась в арке, в сторону Ленинского.
Такси их там ждет. Наверное. Да не все ли мне равно? Надо все исправить. Найти этих. Страшных. Настоящих. В которых никто не верит. Даже дети не верят. Так оно спокойнее, верно? Но где искать?
И Витя вдруг догадался: у старухи!
Бог знает отчего он так решил. Но решил твердо. Но где? Где ее квартира?
Не в Москве, нет. По Ярославке.
Уверенность была несомненная.
Чувствовал: можно опоздать. Гнал.
Через центр на проспект Мира. Мимо ВДНХ, мимо Ростокина. Какая громада Москва. Галактика. И все расширяется. Точно распирает ее.
МКАД. Ярославское шоссе.
Синяя Владимирская церковь. Мытищи.
Белая, устремленная в небо ракета. Королёв.
Строитель.
Челюскинская.
Тарасовская.
Клязьма.
Мамонтовская.
Пушкино. А большой город Пушкино. Протяженный.
Торговый центр «Акварель».
Торговый центр «Глобус». Сияет всеми огнями. Не спит.
Шоссе сужается до двух полос. Нет машин, нет, пусто. Кажется, что не по асфальту летишь, а по льду.
Костинский разворот. Дальше, дальше.
За деревней Кощейково (подходящее к случаю названьице) надо повернуть в обратную сторону, к Москве. Отчего Витя так уверен? Неизвестно.
Поворотил. Покатил. И взял направо. На проселок. Фары выхватывали обледенелую дорогу. Скорость Витя не сбавлял. Дорога петляла. Мост, под ним лед, подо льдом речушка. Указатель (фары высветили): «Река Скалба». За мостом Витя остановился. Выключил двигатель.
Выбрался наружу, в ночь.
Страшный какой мороз.
Луна вышла.
Громадная какая Луна. С большой буквы. Полная. Вот что это значит – полная Луна. Кажется, что она приближается. К тебе. Кажется, что она смотрит на тебя. В городе так не кажется. Небо, небо другое. А здесь нет его, неба. Здесь сразу космос. Тьма.
Поле большое, чистое, выгибается чашей.
Витя шагал, шагал, прямо на Луну, тропка вела. Будто он сейчас поднимется на нее.
Витя приблизился к железной дороге. Луна исчезла. Наверное, ушла за тучу. Витя увидел вдали огонь. Это издалека шел поезд. Он загудел долгим и печальным гудком. Сердце заныло. Поезд приближался и сбавлял скорость.
Остановился.
Витя стоял и смотрел на железную махину снизу вверх.
Свет из окон падал на заснеженную насыпь. И если бы кто-нибудь там, внутри, приблизился к окну, то Витя увидел бы на снегу его тень. Вдруг дверь заскрежетала и отворилась. Проводница в черной куртке нагнулась и подняла крышку пола, открылись ступени.
Поезд стоял, проводница смотрела из тамбура на Витю, и тот решился. Подбежал, ухватился за поручень и вскарабкался по ажурным ступеням.
Он прошел в освещенный мягким светом вагон, и его охватило тепло. Витя чувствовал, что едва способен пошевелить пальцами. Волосы смерзлись.
Хороший вагон, купейный. Чистая, туго натянутая дорожка на полу, темно-бордовая, с золотыми краями. Занавески на окнах. Вите становилось холодно от одного взгляда на их безупречную белизну.
Витя шагал мимо закрытых дверей. Был ли кто-то за ними? Тихо, тихо.
Одно купе оказалось открыто. Витя заглянул. Никого. Постели аккуратно застелены, все четыре. Витя вошел и тут заметил, что поезд уже идет, медленно, неслышно. Луна смотрела в окно. Витя попытался снять куртку, но пальцы не повиновались. Витя опустился на сиденье. Поезд ускорял ход. Тепло, тепло. Еще бы принесла проводница чаю.
Пронеслась за окном безлюдная платформа.
«Куда мы? – подумал Витя. – Да не все ли равно».
Ход поезда успокаивал.
Вдруг стало ясно, как можно все исправить. Витя поднялся и закрыл дверь. Дверь была зеркальной. Витя строго смотрел на свое отражение.
Он понял, что все непоправимо.
Он сказал отражению «да пропади ты» и увидел, что человек в зеркале обратился в лед.
Ночь была тихая, поезд шел на восток, в ту сторону, где ночь уже кончалась. Никого не было в девятом вагоне скорого поезда. Мокрые тряпки проводница собрала и выбросила в мусорку.
Глава вторая
Четыре месяца до нового года
«Бедная Катя, бедная Катя», – вот так, по-русски, она о себе думала. Потому что он так ее назвал. Он – то есть Витя.
Кате чудилось, что он рядом, хотя и невидимый. Здесь, близко. Так близко, что она чувствует его тепло, слышит его шепот: «Бедная Катя, бедная Катя».
Витя не смог (или не захотел) выучить ее настоящее имя, вот и называл ее на свой лад, Катей. Как все русские. Правда, никому бы не пришло в голову называть ее бедной. По-русски она говорила не особенно бойко, но понимала все; так ей казалось.
Они познакомились в сентябре, солнечным, тихим днем. Такие дни русские называют бабьим летом. Что-то вроде последней женской молодости; луч света в надвигающихся сумерках старости. Накануне Катя купила в «Европолисе» платье, белое, в черный мелкий горох. Шла в нем московской улицей. Выгуливала, как говорила ее русская знакомая Оля, приятная добрая женщина. По возрасту Оля годилась Кате в матери. Своих детей ей Бог не дал (ее слова); наверное, поэтому она заботилась о Кате почти по-матерински. Оля приходила в музей раньше всех, даже Катя заходила к ней в кабинет чуть позже.
– Катя, да брось ты, не мой у меня сегодня, не надрывайся, и так чисто до невозможности.
– Как ваша мама? – интересовалась Катя.
– Нормально, потихоньку.
– Передавайте ей привет.
Оля знала, что Катя родом из сельской местности, что ее отец служил в советское время милицейским начальником, а сейчас сидит дома у телевизора, смотрит российский канал, а с пенсии непременно напивается и становится бешеным. Катина мама всю жизнь убивалась по хозяйству. Оля воображала степь и горы вдали, но горы от этих мест были далеко. Рос у них там виноград. И черешня. И абрикосы.