Елена Чудинова – Побѣдители (страница 63)
Да, могилы не мертвы. Когда ударили по могилам, хлынула живая кровь – кровь Франции. И четвертая часть энциклики повествовала о том, что убиение Помазанника Божия, предстоятеля за Францию перед Господом, было по сути, самоубийством нации. Весь XIX век роль Франции в истории континента и мира умалялась и умалялась.
И вновь упоминалось о Святой Стекляннице, разбитой, навек, безнадежно разбитой 7 октября 1793-го проклятого года мерзким комиссаром Рюлем, нынешним насельником девятого адского круга67.
Но благословение, данное Церковью, невозможно уничтожить. И Папа напоминал о подобранных верными с риском для жизни кусочках стекла, кусочках с несколькими застывшими на них прозрачными красноватыми каплями. Они были утаены до времени, и время пришло68.
В завершении Его Святейшество обращался мыслью к более счастливым событиям ХХ века, призывая короля смиряться перед Господом за весь вверенный ему христолюбивый народ, страшиться греха, лелеять историческую память и, будучи младшим среди других католических монархов возрастом, являть себя по отношению к ним великодушным старшим братом, всегда готовым оказать любую необходимую им помощь и поддержку.
Святая же Церковь, благословляя царей, благословляет через них народы.
Прекрасно, как же прекрасно… Но все-таки немного странно: отчего именно христианскую судьбу Франции Папа выбрал темой первой своей энциклики? Ведь не потому же, что сам он – француз?
Мои глаза невольно нашли фотографию Папы, уже украсившую мой рабочий столик, уже забранную в серебряную рамочку. Ясный взгляд, совершенный, безмятежный аристократизм черт лица… Слишком ясный взгляд – сумбурной моей душе трудно удержаться в фокусе этого спокойного сияния.
Простота и ясность – самые непостижимые вещи на свете. Нет ничего проще и яснее страниц Нового Завета, не содержащего никаких тайных смыслов, равно открытого для необразованного и ученого, для блестящего и для среднего ума. Но отчего же сквозь эту простоту не могут проникнуть мыслью всевозможные «тайнознатцы»? Я, конечно, не оккультистка, но все же пред лице ясной простоты и мне приходится иногда делать над собою усилия, многовато смуты во мне самой.
Почему Папа счел нужным начать свой понтификат с благословения маленького католического короля, а в лице его – всех его царственных братьев?
Бог весть. Как-нибудь все прояснится.
А нынешним воскресным днем эту энциклику будут читать в костеле святого Людовика, тоже, между прочим, французского святого.
– Алло?
По другую сторону провода оказался, сколь ни странно, Роман.
– Я хотел бы тебя повидать, Лена.
– Зачем? – невероятно бестактно спросила я. В действительности – от удивления. Не люблю же я эту его непредсказуемость. Только что я была уверена, что «просчитала» поведение Романа Брюса верно, не без некоторого огорчения приняв, что как пить дать он теперь пропадет. Делая шаг в сторону, Роман всегда становится чуть более небрежен, словно незримые колючки выпускает. Холодные такие колючки. Холодные и очень длинные… Ведь не поцеловал же меня тогда на прощанье. Я пари могла б держать, что опять исчезнет надолго. И проиграла бы.
Но как же неловко получилось.
Однако Роман нимало не обиделся, только расхохотался в трубке.
– Как зачем? Поглядеть вместе новости, – пошутил он. – Так я поднимусь? Я тут рядом.
– На углу? – с облегчением рассмеялась я. Шутку нашу с Наташей про загадочный угол, Роман, конечно, помнит. – Странно, что ты разрешения-то спрашиваешь, граф. Сие тебе не всегда свойственно. Поднимайся, я тебя жду.
Кстати, о новостях, подумала я, торопливо приглаживая волосы щеткой. Что-то я в самом деле частенько включаю панель последнее время. Но вправду всё важные события шли. Однако событие сегодняшнее важно отнюдь не для редакторов российских новостных программ. Это в католических странах сейчас, поди, только и говорят, что о первой Папской энциклике. В православной же Российской Империи эта тема разве что привлечет внимание газетных экспертов, но уж никак не явится в кадрах вещания.
– Свеженькие газетки почитываем? – хмыкнул Роман, входя в «холодную» гостиную. Я заметила, что здесь, на столике, и оставила «Вестник», когда взялась привести себя в порядок.
– Ой, пойдем лучше в другую комнату, тут скучно.
– Что правда, то правда. – Роман тем не менее уселся. – Но панель-то у вас тут.
– Эй, так ты не шутил? Про новости?
– Нет, я всерьез. – Роман глянул на свой тяжеловатый брегет, отцовский подарок к совершеннолетию, с которым он почти не расстается. – Через десять минут начало выпуска. Ближайшее время нам, простым смертным, только и будет развлечения, что глядеть в эти тарелки.
Ах, ну да. Миша же упоминал, что какие-то важные обстоятельства еще держат Ника в Париже. Сейчас, видимо, и узнаем.
– Ну, и что же нам пишут из государства Ватикан?
– Нам пишут, что benedicens regum, Dominus ostendit caritatem Suam ad gentes69.
– Трудно возразить, – Роман улыбнулся.
– Смешать тебе джин-тоник?
– Если не жалко, то лучше просто джина со льдом. Как в Южной Англии.
– Ты какой-то злой нынче. Или ошибаюсь?
– Не ошибаешься, Лена. Принсипы штука неприятная, иной раз встают поперек самым естественным движениям души.
– Так что тебя раздражило, коли не секрет, о, секретный мой братец?
– Если и секрет, то я сам его тебе начал открывать. Видишь ли… – Роман прервался на весьма искренний глоток спиртного. – Словом, распорядился я пока выпустить ту баснословную парочку. Овсова с Пыриным. Как ты, вероятно, догадываешься, я б с куда большим удовольствием заковал обоих в какие-нибудь старомодные кандалы. Такие, без ключиков, которые в кузнице заклёпывают. Но я готов биться об заклад: не убивали они. Ни тот, ни другой, ни оба-два.
– Но почему ты так думаешь? Мысли у обоих самые мерзкие. Если не с такими мыслями люди делаются преступниками, так кто ж тогда?
– Как положено всякому порядочному восточному мудрецу, наш друг Авигдор Эскин изъясняется загадками, – Роман невесело улыбнулся. – Я бы пришел к тому же выводу и без его намеков, но Эскин меня опередил, ибо лучше владеет темой. Как ты понимаешь, Тихонин купил того несчастного кролика для какого-то пакостного ритуала. Скорее всего, впрочем, он уже предполагал оставить злоумышления против зверушки. Но вспомни, что ли, теперь Тейлора. Зачем в могилы древних клали глиняных куколок?
– Из гуманизма. – Я взяла у Романа пустой стакан, что-то слишком уж быстро опустошенный, и прошла к бару восполнить потери. – Любому гимназисту известно, что куколки постепенно заняли места, прежде предназначенные людям. Рабам, женам, парикмахерам, поварам, массажистам, персональным психоаналитикам.
– А уроды нашего времени? Что б они хотели использовать вместо кошечек и черных петухов?
– Ясное дело, им бы человеческих жертвоприношений, да только вот досада, боязно законы нарушать.
– Вот именно, Лена. Ну, где у нас нестыковка?
– Знаю!! Я поняла, Роман, поняла! Кролик
Роман улыбнулся мне поверх стакана, второго. Да, он изрядно утомлен. Утомлен или перенапряжен, так ведь поди, пожалей его… Хотела б я взглянуть на того смертника.
– Умница. Я знал, что ты тоже докопаешься до сути. Видишь ли, они искренне верят во все свои пакости. Кстати, ведь не без оснований, ну да мы не о теологии беседуем. Убийца же сбивал нас со следу, наводил на мысль об оккультном ритуале. Он не вдумывался в суть, он создавал антураж. Растерзали зверушку – значит, орудовали палашёвские психопаты. Кто ж еще?
– Но в самом деле кто ж еще, Роман? Мы уже с тобой об этом говорили. Кроме них действительно некому.
– Стало быть, все-таки
– Погоди, я потеряла пульт… Ах, вот он. Сейчас узнаем, какие интересные-интересные события происходят в Париже, где что-то задержался быть русский царь.
– В Париже? – Роман поднял бровь. Глаза его весело сверкнули: усталости как не бывало. – Я буду очень удивлен, если нам хоть что-нибудь сейчас поведают про Париж.
Глава XXXV Стопами Гамильтона
Я утаила свое недоумение. Кое-кому без того слишком весело. Я просто выпустила золотое яблочко погулять по тарелочке.
И, как оно водилось в наших детских сказках, тарелочка перенесла нас за тридевять земель, в пределы заморские, много дальше Парижа.
«Президент США Эдвард Мур Кеннеди произнес сенсационное обращение к народу». На этих словах диктора и загорелась картинка панели.
Это был Овальный кабинет Белого дома. Каждый президент имеет право обустраивать резиденцию на свой вкус, однако со времен первого срока Джона Фитцджеральда в ней, говорят, почти ничего не поменялось. В Овальном кабинете – серые шторы, кремовые стены. Достойная простота, во всем вкус утонченной Жаклин. Мне вдруг вспомнились рассказы о том, что именно Жаклин и превратила допотопные комнаты с помпезной мебелью в настоящий национальный музей. Может статься, что все последующие президенты-Кеннеди побоялись ее сердить переменами. А вот Никсону, верно, и хотелось все переиначить, да не успел. Очень уж быстро бедняге сделалось не до интерьеров.