Елена Чудинова – Побѣдители (страница 62)
– Отчего она умерла? – наконец решилась спросить я.
– Рак. Такая опухоль… в мозгу. Называется астробластома. – Ответил Миша по-прежнему невыразительным голосом.
– Но ведь от рака не умирают, Миша! Уже давно!
– Все-таки изредка умирают. Это коварная болезнь. Один случай на несколько тысяч, мне сказали. Варе просто очень сильно не посчастливилось. – Он с минуту промолчал. – Знаешь, мне показали ее фотографии. Она была очень забавная. Личико все в веснушках, как яичко ржанки, нос чуточку курносый, самую малость, ей это шло. И волосы в светлый каштан, пышные, при короткой стрижке такое особенно заметно.
Мы снова замолчали. Холодное солнце пронизывало чуть начавшую желтеть листву, и было приятно смотреть снизу на раскинутый над нашими головами хризолитово-янтарный шатер. Самый упорный бельчонок все скакал в некотором отдалении, призывая нас как следует пошарить в карманах.
И тут до меня, наконец, дошло нечто, не вполне в Мишином рассказе понятное.
– Но погоди… А как же ты узнал, где ее искать?
– А догадайся, – усмехнулся он. – Тут Брюс недавно упомянул вскользь, что ты детективным жанром увлеклась. Вот и воздай должное методу дедукции. У меня, во всяком случае, получилось.
Словно пытаясь повторить его путь десятидневной давности, я принялась перечитывать письмо, которое по-прежнему держала в руках.
Почти немыслимо… Ни единой зацепки. Дзёмги – город огромный, с полмиллиона жителей. За что он сумел ухватиться? Нужды нет, Мишу вело отчаянное желание прийти на помощь, которого уже не могу испытать я, зная печальный финал. Вело и сознание собственной ответственности за судьбу обратившегося к нему человека. Ну и, наконец, естественное сочувствие молодого мужчины к очень юной девушке. Ни второго, ни третьего мотива у меня также нет. А все это обостряет зрение. Но все же…
– Я худший поборник дедуктивного метода, чем ты… Дед пасечник, у которого больная внучка? Но в письме сказано, что дед живет «далеко», он не местный. Сколько же в стране пчеловодов, подумать страшно…
– Угадала, что не угадала. – Миша невольно втянулся в невеселую игру, повторяя со мной свой недавний и одинокий поиск. Я отчего-то поняла сейчас, что, надеясь найти девочку живой, Миша никому о ней не рассказывал. – Деда я сразу отвел.
– В медицинских учреждениях города есть все данные о больных. Тем более, такой редкий случай, как неизлечимый канцер. Конечно, девочка стояла на всех мыслимых особых учетах. Но кто б тебя подпустил к больничным базам? Это исключено.
– По той же причине я не стал обходить городских священников.
– Тогда я не знаю. Нужды нет, за месяц-другой можно найти любого человека даже в большом городе. Расспрашивая жителей, рано или поздно наткнешься на того, кто что-то слышал, что-то знает. Но ведь ты… Сколько дней у тебя было?
– Два полных дня. Ты ведь помнишь, я был обязан успеть в Париж.
– Мишенька, тогда я сдаюсь. В письме подсказок нету, возможностей придумать что-то помимо письма – тоже немного.
– В письме есть подсказка, Нелли. Ты уже раза два через нее проскочила. Впрочем, я сам перечел его раз пятнадцать прежде, чем нашел. Но я знал: что-то же должно быть. При всем желании остаться невидимкой – что-то да заметно на просвет.
– Так что же?
– Мы ведь все в нашей компании – очень хорошие ходоки, – Миша улыбнулся. – Мне пустяк за сутки обойти город пешком. Весь, каждую улицу. И на одной из улиц я непременно должен был увидеть булочную, из-под фундамента которой растет клён.
– Ты гений.
– Да, но толку-то… – Миша щелкнул портсигаром. – Какое-то бессмысленное чувство вины, Нелли. Уж не знаю, с чего я возомнил, что мой приезд ее так обрадует, и она начнет выздоравливать… Пока я бродил по городу, все мысленно перебирал, что ей расскажу о полете. Как я хотел всех разыграть, нарочно записал на магнитофон лай Дика, чтоб на Земле подумали, будто у меня собака в кабине… Не вышло, правда, немножко не до розыгрышей было. Перегрузка-то мощная оказалась. Хотя я ведь и готов был, в центрифугах меня крутили как белье в стиральной машине, причем в режиме отжима. А даже если бы она не пошла на поправку… Понимаю, это было нелепым самомнением воображать… Но хоть сделать ее, эту девочку, счастливой я мог… Если весь имеющийся на сей момент космос – прибыл бы к ней на дом. Нелли, я опоздал всего на несколько дней.
– Не знаю, что тебе и сказать, Миша. – Я в самом деле не знала.
– Да говорить-то тут, собственно, нечего. Не утешать же меня, горе-то, строго говоря, не мое, настоящее горе у этой семьи. Варя была у них почему-то – единственная. Тоже большая редкость в наше время. Спасибо, что выслушала, я безбожно устал это в себе носить. Скажу по чести, я не сразу и понял, кому cмогу об этом рассказать. Пожалуй, только тебе, не случайно же я и подарок вез в каком-то смысле от тебя. Но в пересказе вся эта моя эпопея звучит невыносимо сентиментально. Подумать жутко, если б это услыхал, к примеру, Брюс.
– Ты можешь быть уверен, что от меня никто ничего не услышит.
– Я знал это.
Мне очень захотелось растрепать Мишке волосы – как я проделывала еще, в общем-то, совсем недавно. Но я удержалась. Космолетчиков и национальных героев не гладят по голове. В щеки целуют, да. Но вот по голове не гладят, волос не треплют. Это теперь не вполне уместно. Вспомнилось вдруг, как грустно было привыкнуть к тому, что Ник никогда уже не нагрянет запросто в гости. Между тем с этим пришлось примириться с его двадцатиоднолетием, то есть с началом фактического правления. Ну, казалось бы, многое ли изменилось? Его-то дворцы по-прежнему встречают друзей широко растворенными дверьми. Ну и велика разница, где встречаться? А все-таки… В столичной моей квартирке есть смешной баварский чайный сервиз, весь золоченый, с пьянствующими ёжиками. Нику он страшно нравился. И такая тоска подгрызала из-за того, что больше я не налью Нику чаю в любимую им полукружечку, ту, на которой ёжики режутся в карты, что Ник больше не сядет в давно опять же облюбованное ампирное кресло с синей обивкой… Но что поделать, правящий Император не посещает запросто частных жилищ.
Все больше правил, по которым надлежит играть, устанавливается в нашей жизни. Мы в самом деле повзрослели.
Я вскочила на ноги.
– Ладно, Миша, пойдем все-таки в сторону Конюшен. Должна же я посмотреть, кому доверю свою лошадь.
Глава XXXIV «Benedicens regum»
Я взволнованно ходила по комнатам, сжимая в руке экстренный выпуск «Католического вестника».
Немудрено, что Папа заставил верных ждать. Огромная, обобщающая и раскладывающая по полочкам, фундаментальная работа. Но направление мысли понтифика – явилось ли оно неожиданностью? И да, и нет. Ведущий посыл энциклики попал в самый нерв моей души, заставлял сейчас мое сердце неистово колотиться…
Как известно, в начале энциклики всегда указывается адресат: князья Церкви, духовенство в целом, все верные… Не явилась исключением из этого правила и энциклика «Benedicens regum65». У нее тоже был адресат – слишком уж конкретный. Его Королевское Величество Людовик XX.
Папа говорил о природе монархического устройства, наставляя и направляя – несомненно «на вырост» – маленького главу Католического блока Священного Союза.
Кроме короля, адресатами являлись, понятное дело, и все верные католики, но все ж – во второй черед.
Перевести текст на русский язык еще никто не успел. Но, разумеется, поторопились французы. Поэтому энциклика была напечатана двумя параллельными столбцами – на двух языках.
Отложив латынь на потом, я – уже второй раз – торопливо читала французский перевод.
В первой части шел ветхозаветный обзор темы царства и царского призвания. «Владычествующий над людьми будет праведен, владычествуя в страхе Божием»66. Папа характеризовал эти строки как «формулу царской власти», раскрывал образ царя как пастуха над стадом, позднее ставший и образом священника.
Вторая часть была посвящена начальной истории Франции, Возлюбленной Дочери Церкви. Тут, конечно, поминался Хлодвиг, и святой Ремигий, и его завет «Защищай то, что разрушал», и семидневные белые крестильные одежды. Тут указывалось на то, как, под сенью Креста, несколько полудиких франкских королевств в считанные столетия расцвели до нового воплощения идеала царства-Империи, но на сей раз не ветхозаветного, а христианского – Империи Карла Великого.
Папа напоминал, конечно же, историю Святой Стеклянницы, чудесно принесенной голубем во время крестин Хлодвига. Святая Стеклянница – самое драгоценное сокровище Франции, не покидавшее стен базилики святого Ремигия в течение многих столетий. Святая Стеклянница, честь быть «заложниками» которой во время коронации (то есть сопровождать сокровище дабы, в случае необходимости, умереть, его защищая) оспаривали друг у дружки лучшие люди королевства. Святая Стеклянница, Небесное мѵро франкских королей.
Третья часть послания была страшная, в ней говорилось о разрушении союза власти и Церкви, о грехопадении Франции. Сколько ни говори о том, а все будет мало. Но маленький король вырастет, памятуя о предостережениях, данных Церковью лично ему. И эта часть изобиловала примерами. Как и предыдущая, но, если в предыдущей примеры были светлы, то здесь от них пробирала дрожь отвращения и ужаса. Папа напоминал о разорении могилы Генриха IV в Сен-Дени, об издевательствах над беззащитным телом короля, о том, как бесноватые в красных колпаках рубили каменные головы статуям королей и выкалывали их каменные глаза. Там вспоминалось об осквернителях могил, заклейменных некогда великим Шатобрианом, этих червях, разрывших Сен-Дени до глубочайших подземных пещер, до могил Меровингов…