Елена Чудинова – Побѣдители (страница 65)
– Если ты прав… А ты, вероятно, прав… Мне нужно срочно мчаться в Кремль. Просеивать мысли буду по дороге, времени достанет.
– Вот это уже ближе к делу. – Роман улыбнулся. – Я тоже думаю, что тебе надо повидаться сегодня с Ее Высочеством. Но сейчас я попросил бы тебя со мною за компанию дождаться следующего выпуска новостей.
– О, Господи… Что там
– После… Про Бетси после. Относительно же следующего выпуска – обещаю, больше никаких сенсаций. Но полагаю, тебе будет еще кое на что любопытно посмотреть. А после я сам тебя, если хочешь, отвезу.
Важность события, несколько минут назад сотрясшая во мне историка, вдруг отступила. Теперь я думала только о Лере. Господи, благодарю Тебя, что ей не суждены годы тайных страданий и отчаянной борьбы с собственным сердцем. Даже если Джон Кеннеди-младший станет просто Претендентом в изгнании – неважно, она все равно способна теперь связать с ним судьбу. Никто не посмеет ничего сказать. Уж не знаю, как они там разберутся с ее религией, но в любом случае – вероисповедание жениха в Лерином юридическом случае не принципиально. И уж по всякому, в год, когда у них родится сын, Великим постом, в Розовое воскресенье, Его Святейшество Папа Пий пройдет после мессы в свой сад, чтобы лично срезать охапку роз – и отправить им с гонцом.
– Ну вот, проглянуло солнышко. А то я было тревожиться начал. У нас еще есть полчаса. Следующий выпуск, экстренный, дадут в три пополудни. Лена, не будет большой наглостью тебя попросить чем-нибудь меня накормить? Хоть черствым хлебом и на кухне. Похоже, что у меня уже больше суток маковой росинки во рту не было. Да, больше суток.
Глава XXXVI Двое
Под иронически-одобрительным взором Романа я надела Катин фартук, расшитый черно-красным крестиком, и занялась исследованием недр печи и холодильного шкафа.
В печке обнаружилась творожная запеканка, на холодке – сметана к ней, а также кастрюлька молочной лапши.
– A la bonne franquette?71
– В том смысле, что ты вправду ленишься накрывать в столовой? Господь с тобой, но я сейчас умру с голоду. На твоих глазах.
– Я потому и тороплюсь. Нисколь мне не лень. Но у тебя в самом деле какой-то подозрительный блеск в глазах. Вдруг сделался, только что не было. Эко ты бдишь на службе, граф. Кстати, о службе. – Я поставила на стол запеканку вперед лапши, что, конечно, было ни с чем не сообразно, но лапшу еще надлежало разогреть. – Уж коли сейчас чередом раскрываются ужасные тайны, то какой у тебя чин? На самом-то деле?
– Никакого. – Роман со вздохом облегчения запил первый кусок глотком сидра, который я держу вместо обычного Дёминского кваса, что предпочитают родители. – Ну, посуди сама, откуда у меня чин? Производство – процедура официальная и прозрачная. А меня как бы и не существует вовсе. Меня как слуги Государева, не как бонвивана, кое-что, так уж и быть, смыслящего в сталелитейном деле.
– А что ж у тебя есть, чтоб ты мог с такой легкостью держать в руках судьбы людские?
– Что ж… – Роман рассмеялся. – Я чаю, ты сможешь оценить юмор. Помнишь классический революционный навет на королевскую власть?
– Ты о carte blanche? Конечно же, помню, грош бы мне иначе цена как историку. То, чего никто никогда не видал, carte blanche, которой никогда не было?
– Никогда не было. Но теперь есть. Уже три года как, а задумано еще раньше. Мы эдак с Ником пораскинули мозгами… Либертинцы по сю пору столь свято верят в зловещие картбланши, так пусть им и воздастся по вере их. Мы тоже кое-чему учимся, Лена. Уже научились. Эй, у тебя сейчас убежит молоко. А я, между тем, намерен это съесть.
Я торопливо уменьшила огонек газовой горелки. Да уж, пусть съест. Больше ничего горячего в доме нету, а заказывать трактирное – так не поспеем к очередному выпуску очередных новостей. Не могу сказать, что услышанное меня удивило. Чего-то подобного я уже ждала. Могу с профессиональной уверенностью утверждать, что без отлаженной деятельности хороших тайных служб не жилец ни одно государство. Зряшно что ли они так расцвели раньше, чем у прочих, в Великобритании, что признана самой «юридической» и самой «правовой» страной. Соблюдение законов – это не отсутствие особых полномочий тайных служб. Это нераспространение применения этих полномочий этими службами на широкие массы населения. Все иное – либо забубенный идеализм, либо циничная ложь.
Не наличие «лаборатории натуральных смол» явилось для меня такой неожиданностью тремя неделями назад, но только роль Романа, да и последнее, как уже было отмечено, сугубо в силу моей неприметливости и недогадливости. Но когда недостающий к портрету Романа штрих был нанесен, он оказался таким естественным, что свыклась я с новой данностью на удивление быстро.
Что ж, Роман Брюс, ты сам выбрал себе этот путь – без чинов и орденов. А когда происходят великие события, к подготовке которых ты имеешь самое прямое отношение, ты смотришь в новостную панель и кушаешь на кухне молочную лапшу. И ведь тебе это нравится.
– Ну вот, а тебе и не смешно. – Роман свернул салфетку и покосился в сторону гостиной. Панель, впрочем, еще пощелкивала вхолостую. Ужасно не люблю этот треск. – Благодарю, ты меня просто спасла.
– Это в самом деле остроумно. И полагаю, что вы изрядно оба посмеялись, когда все обдумывали. Но мне как-то мешает сейчас простодушно веселиться обещанное следующее событие. Я же не знаю, чего ты ждешь. И сие немного нервит.
– Я же сказал, на сей раз никаких потрясений.
– Ой, не доверяю я тебе. Пройдем, без двух минут три. Я еще успею что-нибудь подыскать в баре. Что ты хотел бы? Может быть, учитывая все сопутствующие обстоятельства, рюмку драмбуйе? Все ж таки самое наше монархистское питьё.
– Изыски и символы, все после, – отмахнулся Роман. – А сейчас довольно с нас джина или виски с содовой.
– Мы с тобой эдак не сделаемся горькими пьяницами? – Я не вполне шутила. Мне в самом деле не нравилось, сколько он в последнее время пьет.
– После этого сентября жизнь, Бог даст, войдет в колею. А пока скажи спасибо, что я не поддался твоему и Никову дурному примеру и курить не начал.
– Ой, а можно я поддамся своему дурному примеру? – Я между делом достала из бара сифон и новые стаканы. Виски так виски. Воротится Ник, выпьем драмбуйе.
– Да мне-то что. Вот через неделю начнут твои ворочаться, а комнаты продымлены. Инна Ивановна мигом заметит.
– Всегда можно свалить на гостей. Рейн здесь курил… Гмм, кстати о Его Преподобии. То-то он мне не сказал тогда, где остановился, перед отбытьем в Ватикан. В Кремле он останавливался, в гостевых палатах. И летел – с поручениями. Горе мне, сплошные заговорщики вокруг!
Закурить я, впрочем, не успела.
Пестрое мельтешенье в пустой линзе и треск вдруг сменились музыкальной заставкой и первыми кадрами выпуска.
На сей раз перед нами в самом деле явились пейзажи Версаля. Но полюбоваться симметрией геометрических деревьев (кстати, долго же я не могла их оценить, с нашей семейной любовью к английским паркам) и построек я не успела.
Волей режиссеров вещания и операторов мы перенеслись во внутренние покои дворца. Рассматривать интерьеры, впрочем, тоже оказалось некогда. Мое внимание сразу как клеем приклеилось к двоим, сидевшим рядом за небольшим и простым столом в стиле Людовика XVI, доска которого была сплошь уставлена микрофонами с эмблемами различных газет, радиостанций и прочая таковая.
Уже совершив при встрече торжественный «размен» мундирами, на сей раз оба остались при своем. Но, Господи помилуй! Еще говорят, будто вещи не умеют разговаривать!
Их одежда не просто говорила – она витийствовала. Пока они еще хранили молчание – какие же красноречивые речи она произносила…
На Государе был черный, с белыми вставками, мундир марковца.
Марковцы… «Странный и неповторимый облик» полка, заданный верным из верных белых монархистов, генерал-лейтенантом от инфантерии Сергеем Леонидовичем Марковым.
Марковцы, именно марковцы, были, по сути, рыцарским орденом. Их звали «те, кто красиво умирают».
«Точно эти люди знают какую-то тайну. Точно обряд какой-то они совершают, точно сквозь жизнь в обеих руках проносят они чашу с драгоценным напитком и боятся расплескать ее, – так, примерно, писали о марковцах в современных военных газетах, чьи ветхие подшивки я благоговейно перелистывала в Исторической библиотеке. – Сдержанность – вот отличительная черта этих людей. У них есть свой тон, который делает музыку, но этот тон – похоронный перезвон колоколов, и эта музыка – „De profundis“. Ибо они действительно совершают обряд служения неведомой прекрасной Даме – той, чей поцелуй неизбежен, чьи тонкие пальцы рано или поздно коснутся бьющегося сердца, чье имя – Смерть. Как пилигримы, скитающиеся в сарацинских песках, мыслью уносящиеся к далекому Гробу Господню, так и они, проходя крестный путь жертвенного служения Родине, жаждут коснуться устами холодной воды источника, утоляющего всех. Смерть не страшна. Смерть не безобразна. Она – прекрасная Дама, которой посвящено служение и которой должен быть достоин рыцарь»72.