Елена Черная – Класс коррекции (страница 3)

— Тань, хорош, — тихо сказала Вера Викторовна.

— Хорош, — согласилась Татьяна, взяла кружку и сделала глоток. — Извини, Даша. Я просто хочу, чтобы ты понимала: мы здесь не феи, мы не ангелы, мы не спасатели. Мы просто люди, которые делают свою работу. И если ты думаешь, что придёшь и будешь каждое утро встречать детей с улыбкой и говорить им «я тебя спасу», — не надо. Они не хотят, чтобы их спасали. Они хотят, чтобы их научили жопу вытирать, читать по слогам и не бояться отвечать у доски. И это не героизм. Это рутина. Грязная, вонючая, бесконечная рутина.

Даша подняла на неё глаза. В них стояли слёзы — не от обиды, нет, скорее от растерянности. Как будто мир, в который она так мечтала войти, вдруг оказался не розовым садом, а помойкой, и на этой помойке ей предлагали работать.

— Я… — начала она и замолчала.

— Ты можешь передумать, — мягко сказала Вера Викторовна. — Прямо сейчас. И никто тебя за это не осудит. Мы все через это проходили. Просто кто-то проходит и остаётся, а кто-то уходит.

— Я не передумаю, — твёрдо сказала Даша, вытирая глаза тыльной стороной ладони. — Я… я просто не ожидала, что вы так прямо. Но я справлюсь. Я готовилась.

Татьяна и Вера Викторовна переглянулись.

— Готовилась, — повторила Татьяна с таким выражением, будто ей предложили съесть лимон вместе с кожурой. — Ну-ну.

Она помолчала, потом усмехнулась, покачала головой и сказала, обращаясь к Вере Викторовне:

— Ну что? Наивное летнее дитя. Разубеждать не будем, пусть сама прочувствует. Завтра с нами на класс пойдёт.

Она взяла с подоконника десятирублёвую монетку, которая валялась там с прошлого месяца — то ли сдача, то ли кто-то просто забыл.

— Как распределим? — спросила она у коллеги. — Сначала по лайту ко мне или сразу по харду к тебе?

Вера Викторовна пожала плечами:

— А какая разница? Везде весело.

— Монетка, — объявила Татьяна. — Орёл — сначала малыши ко мне. Решка — сразу к тебе, на старшаков.

Она подбросила монету, поймала её на тыльную сторону ладони, прикрыла второй.

— Орёл, — сказала она, взглянув. — Значит, завтра ты, Даша, идёшь со мной. К началке. Четыре человека, лёгкая умственная отсталость. Я их учу здесь же, в этом кабинете, по утрам. Потом — к Вере Викторовне, у неё класс коррекции с пятого по девятый. Тоже лёгкая степень, но они уже… интереснее.

— В каком смысле интереснее? — осторожно спросила Даша.

— В том смысле, что у них уже есть гормоны, — усмехнулась Татьяна. — И они начинают догадываться, что мир к ним несправедлив. И иногда выплёскивают это самым неожиданным образом. Но не боись, Вера Викторовна их уже выдрессировала. Точнее, воспитала. Кто-то их вообще не трогает, а кто-то боится, а она вот — тридцать лет как паровоз.

Галина Петровна, которая всё это время пила чай и радостно улыбалась, не понимая ни слова, вдруг встрепенулась:

— А что за монетка? Мы в лото играем? Ой, я люблю лото! У нас дома есть лото, Василий Иванович по выходным вытаскивает бочонки, такая прелесть!

— Именно, Галина Петровна, — серьёзно ответила Татьяна. — В лото играем. На практиканток.

— Ой, замечательно! — библиотекарь просияла. — А я выиграла?

— Обязательно, — пообещала Татьяна и повернулась к Даше: — Завтра к восьми утра здесь. Не опаздывай. Если опоздаешь — дверь будет закрыта, потому что я в наушниках и никого не слышу. А Вера Викторовна в это время уже будет на своём уроке. Так что придётся стоять в коридоре и ждать, пока я выйду. А я могу не выходить часа три, у меня мочевой пузырь маленький, но тренированный.

— Ты просто вредная, — заметила Вера Викторовна, поднимаясь из-за парты и собирая посуду.

— А кто спорит? — Татьяна тоже встала, сунула наушники в рюкзак, застегнула папку с документами. — Вредная, с галлюцинациями, с татуировками и с ребёнком с инвалидностью. Идеальный портрет дефектолога.

Даша смотрела на неё с каким-то новым, только зарождающимся чувством. Кажется, это был страх пополам с уважением.

— До завтра, Даша, — сказала Вера Викторовна, когда они уже выходили из кабинета. — Выспись хорошенько. И возьми сменную обувь. И пачку влажных салфеток. Большую.

Дверь закрылась. Даша осталась сидеть за партой, глядя на остывший чай и кружку Татьяны с лисичками, которые держали зажжённые спички.

Галина Петровна, собиравшая свои пакеты и стаканы, с улыбкой сказала:

— Хорошие они девочки, правда? Немного странные, но хорошие. Вы главное не бойтесь. Работа у нас тяжёлая, но коллектив замечательный. А я всегда помогу, если что. У меня в библиотеке тихо, можно прийти и отдохнуть. И книжки я даю. У нас есть «Колобок» с картинками, очень хороший.

Даша кивнула, встала, надела пуховик.

Когда она вышла в коридор, то уже в дверях услышала, как из коридора донеслось едва слышное:

— Скажи, ну почему они все такие?

А потом голос Веры Викторовны, сухой и усталый:

— А я откуда знаю? Я логопед, а не экстрасенс.

За окном третьего этажа всё так же моросил дождь со снегом. Малое здание напротив светилось одним окном — там кто-то мыл полы. Фигура в синем халате медленно двигалась вдоль стены, и в отражении стекла, если присмотреться, было что-то не то.

Но Даша не присматривалась. Она торопилась на автобус, думая о том, что завтра в восемь утра её жизнь изменится.

И она даже не представляла, насколько.

Глава 2

Утро началось с того, что Даша пришла за пятнадцать минут до восьми. Она вообще была из тех людей, которые лучше придут раньше, чем опоздают, — черта, которая в коррекционной педагогике продержится ровно до первого дня, когда кто-нибудь из детей опоздает или устроит истерику прямо перед началом урока, и все планы пойдут по одному месту. Но пока Даша об этом не знала, поэтому стояла под дверью кабинета в сменной обуви, сжимая в руках пачку влажных салфеток — Вера Викторовна велела, взяла — и чувствуя себя пионером перед линейкой.

В кабинете уже горел свет. Даша робко постучала и вошла.

Татьяна сидела за учительским столом, который на время утренних занятий с началкой превращался в рабочее место дефектолога. На голове — большие наушники, из которых даже на расстоянии слышался какой-то агрессивный гитарный перебор. Перед ней стояла кружка с лисичками и спичками, рядом — раскрытая тетрадь и ручка. Увидев Дашу, Татьяна кивнула, сняла наушники и сказала:

— Точно вовремя. Молодец. Садись пока возле учительского стола, не мешайся под ногами.

Даша послушно села, оглядывая кабинет. При дневном свете он выглядел… обычным. Три парты, доска, шкафы. Ничего страшного. Даже уютно. Она уже начала расслабляться, когда Татьяна подошла к ней и протянула руку.

На ладони лежал крест. Дешёвый металл, тёмный, с каким-то мутным покрытием. На цепочке, которая больше походила на собачью, чем на ювелирное украшение. Совершенно точно не церковный — таких в лавках при храмах не продают. Скорее похоже на сувенирную подделку, которую туристы везут из условного Суздаля.

— На, — сказала Татьяна. — Надень.

Даша уставилась на крест, потом на Татьяну.

— Что?

— Крест, говорю, надень. На шею. Под одежду. И в малое здание без него даже не показывайся.

Даша подумала, что Татьяна шутит. У неё вообще была странная манера шутить — с совершенно серьёзным лицом и взглядом человека, который смотрит сквозь тебя куда-то в стену.

— Это… розыгрыш? — осторожно спросила Даша.

— А похоже, что я смеюсь? — Татьяна всё ещё не улыбалась. — Давай, не тормози. У нас через двадцать минут дети.

Даша взяла крест. Он был холодным и лёгким. Цепочка противно звякнула.

— Татьяна Сергеевна, я, в общем… я не очень религиозна, — начала Даша. — И вообще, зачем это?

Татьяна вздохнула, как вздыхают усталые родители, которым задали дурацкий вопрос в десятый раз. Потом оттянула ворот своей глухой чёрной водолазки — той самой, с длинными рукавами, скрывающими татуировки. И Даша увидела.

На татуированной груди, прямо поверх цветущей сакуры и лисьей морды, на такой же дешёвой цепочке болтался точно такой же крест. Потемневший, царапаный, явно ношеный не первый день.

— Видишь? — спросила Татьяна, отпуская ворот. — Я его снимаю только в душе. И то не всегда.

— Но… зачем? — выдавила Даша.

— Затем, что в малом здании странные вещи случаются, — Татьяна пожала плечами, разворачиваясь и идя обратно к столу. — А местный батюшка, отец Николай, мужик адекватный. Он нам таких штук двадцать освятил, раздал всем, кто с ОВЗ работает. И тем, кто в малом здании. И нам с Верой Викторовной тоже. Сказал: «Девки, бережёного бог бережёт». А я к советам прислушиваюсь, когда они бесплатные.

Даша смотрела на крест в своей руке. Всё внутри неё кричало, что это какой-то абсурд, что педагоги в государственной школе не могут раздавать студенткам освящённые кресты, что это противоречит здравому смыслу и законодательству об образовании. Но рядом с этим криком шептал другой, тихий голос: «А вдруг?»

Она надела крест. Цепочка оказалась короткой, крест упал куда-то под свитер, холодно прижался к ключицам. Ничего не случилось. Небо не разверзлось, демоны не выскочили. Просто стало немного неудобно — металл непривычно холодил кожу.

— Молодец, — сказала Татьяна, не глядя. — А теперь слушай инструктаж. У меня четверо пацанов. Колясик, Денис, Олеженька и Семён. Колясик — четвёртый класс, остальные — третий. Все с лёгкой умственной отсталостью, кроме Семёна, но об этом потом. Дрессированные, руки моют, на голову не какают. Но это не значит, что они ангелы. У Колясика проблема с домашкой — мать работает в две смены, ему никто не помогает, а сам он забывает. Денис — крепыш, пахнет порошком, мать за ним следит, но не самая яркая лампочка даже в нашей гирлянде. Олеженька… — Татьяна запнулась, подбирая слова. — Олеженька хороший пацан, но дома у них бардак. Не злой, не агрессивный, просто грязный. Ты не морщись, он не виноват. Он вообще не чувствует своего запаха, так что бессмысленно ему говорить. Стирать для него никто не будет, мы тут не социальные работники. Наша задача — научить его читать, писать и считать, а не мыть.