Елена Черная – Класс коррекции (страница 2)

— Это хорошо, — серьёзно кивнула девушка, снимая пуховик и аккуратно вешая его на крючок. Под курткой оказался бежевый свитер крупной вязки и тёмные джинсы. Она подошла к парте, за которой сидели педагоги, и замерла в нерешительности.

— Садись, — Вера Викторовна кивнула на свободное место рядом с Галиной Петровной. — У нас не королевский приём.

Девушка села, сложила руки на коленях и продолжила осматриваться. Взгляд её упал на кружку Татьяны с лисичками и спичками, на секунду задержался, но комментариев не последовало. Студентка была воспитанная.

Галина Петровна, заметив нового человека, просияла:

— Ой, молодая девушка пришла! А вы кто будете? Практикантка? Ой как хорошо! Мы всегда рады молодым! А вы из какого института?

— Из педагогического, — ответила девушка, стараясь говорить громче и чётче, поняв, что библиотекарь плохо слышит. — Дефектологический факультет, третий курс.

— Ой, дефектологический! — Галина Петровна обрадовалась ещё сильнее. — Это хороший факультет! У меня внучатая племянница на логопеда училась, теперь в садике работает, говорит, тяжело, но благодарно.

Татьяна тем временем наливала чай в чистую кружку — обычную, белую, без надписей, такие в шкафу лежали для гостей. Поставила перед студенткой, подвинула сахарницу.

— Как зовут-то? — спросила она, садясь обратно.

— Дарья, — сказала девушка. — Можно просто Даша.

— Даша, значит, — Татьяна взяла свою кружку с лисичками и пристроила подбородок на сцепленных пальцах. — А расскажи-ка нам, Даша, с чего ты решила пойти на дефектолога? Тебе кто-то угрожал? Или это был осознанный выбор?

Вопрос прозвучал совершенно серьёзно, но Вера Викторовна, которая как раз отпивала чай, вдруг поперхнулась и закашлялась, прикрывая рот кружкой. Или не поперхнулась. Или просто сделала вид.

Даша, не заметив подвоха, расправила плечи и заговорила с тем особым энтузиазмом, который бывает только у студентов, ещё не нюхавших настоящей работы, и у сектантов перед сбором пожертвований:

— Я с детства знала, что хочу помогать детям. У меня в школе был одноклассник с аутизмом, и я видела, как ему трудно, как учителя не всегда понимают, как… — она запнулась, подбирая слова, — как система не готова к таким детям. И я подумала: если не мы, то кто? Я хочу быть тем человеком, который сможет дать каждому ребёнку шанс на нормальную жизнь. На общение, на развитие, на… на счастье.

Она выдохнула и посмотрела на педагогов большими честными глазами.

Наступила тишина. Галина Петровна, разумеется, ничего не поняла, но улыбалась, потому что тон был торжественный, а значит, человек говорил что-то правильное.

Татьяна медленно, с чувством глубокого внутреннего оргазма, втянула в себя глоток кофе. Потом поставила кружку на стол. Потом посмотрела на Дашу. Потом на Веру Викторовну. Потом снова на Дашу.

И заржала.

Она заржала так, что согнулась пополам, уткнулась лбом в папку с протоколами и начала тихо истерически постукивать по столу кулаком. Кружка с лисичками жалобно звякнула. Из наушников, валявшихся рядом, послышался гитарный перебор — Татьяна нажала на корпус случайно.

— Ой бля, — выдохнула она сквозь смех, — ой не могу, бля, ой мама дорогая…

Вера Викторовна вела себя сдержаннее. Она взяла свою кружку с надписью про чай и прижала её к лицу, пряча улыбку. Но плечи её мелко дрожали.

Галина Петровна смотрела на Татьяну с искренней тревогой, потом перевела взгляд на Веру Викторовну, ничего не поняла, но решила, что коллеги веселятся, а раз они веселятся, то и она должна. И засмеялась — громко, радостно, без всякой причины, просто чтобы не отставать.

— Хорошо-то как! — сказала она, вытирая выступившие от смеха слёзы, свои, непонятно откуда взявшиеся. — Молодёжь приходит, свежие силы! Я всегда говорю: пока есть такие ребята, Россия выстоит!

Татьяна наконец справилась с приступом, вытерла лицо ладонями и подняла на Дашу красные, слезящиеся от смеха глаза.

— Даш, — сказала она хрипло. — Даш, ты прости. Ты просто… ты такая… — она не нашла слова, махнула рукой и снова прыснула, но уже сдержаннее.

Даша сидела с горящими щеками. В её больших доверчивых глазах появилась первая трещина — обида. Она сжала губы и посмотрела на Татьяну с вызовом:

— А что я такого смешного сказала?

— Ничего, — быстро ответила Вера Викторовна, убирая кружку от лица. Лицо её было спокойным, только в уголках глаз затаилась предательская искра. — Ничего смешного. Таня просто… эмоциональная.

— «Эмоциональная», — фыркнула Татьяна, всё ещё всхлипывая от остаточного смеха. — Ладно. Даша. Извини. Давай серьёзно.

Она выпрямилась, взяла кружку, сделала суровый глоток и посмотрела на студентку уже без улыбки. Голубые глаза стали внимательными, цепкими — так смотрят не педагоги на практиканток, а следователи на свидетелей, которые что-то недоговаривают.

— Даша, ты готова к работе с нашими детьми? — спросила она.

— Да, — ответила девушка твёрдо. — Я понимаю, что это тяжело, но я взрослый человек, я…

— А к запаху говна ты готова? — перебила Татьяна. Без злобы, просто констатируя факт. — Не теоретически, а практически. Когда ты заходишь в класс, а там кто-то пришёл из дома невытертый, или у ребёнка проблемы с кишечником, а он просто не понял, что надо в туалет, потому что ему семь лет, а ощущения тела у него как у двухлетки. Ты готова к тому, что твой рабочий день начнётся не с приветствия, а с вопроса: «Кто сегодня наделал в штаны? А ну быстро в туалет, бегом».

Даша моргнула.

— И к запаху мочи, — добавила Вера Викторовна спокойно, как будто обсуждала погоду. — У некоторых детей с лёгкой умственной отсталостью энурез бывает вплоть до подросткового возраста. Не постоянно, но бывает. Сменную одежду мы, конечно, держим, но запах… он въедается. Особенно если ребёнок сидел на уроке и не понял, что пора выйти, или побоялся отпроситься.

— И к аромату прокуренных и не стиранных годами шмоток, — продолжила Татьяна, загибая пальцы. — Потому что родители, знаешь ли, сами не всегда в ресурсе. Или в запое. Или просто похуй. Ребёнок приходит в одном и том же свитере месяц, потому что маме лень стирать, а папа в Питере на заработках. И этот свитер пахнет так, что если его поджечь, то можно будет объявить химическую тревогу.

Даша открыла рот, но Татьяна не дала ей вставить ни слова:

— К вшам готова? Потому что они будут. Регулярно. И ты будешь сидеть рядом, пока медик или родители решают вопрос, а потом ещё объяснять ребёнку, что это не конец света. Или ты думаешь, что в коррекционном классе насекомые — это из области фантастики?

— Я… я понимаю, — начала Даша тихо.

— Не перебивай, — мягко сказала Вера Викторовна. — Пусть договорит.

— К тому, что на тебя могут кинуться, — Татьяна не повышала голос, говорила ровно, почти лениво. — Не со зла. Просто ребёнок не справился с эмоциями. Или у него перегрузка. Или ему показалось, что ты хочешь сделать ему больно. Ты будешь отбиваться или впадёшь в ступор? Потому что у меня был случай, когда восьмилетний мальчик вцепился мне в руку зубами.

— Ну не сгущай, — поморщилась Вера Викторовна. — Наши-то с лёгкой умственной отсталостью почти что адекватные. По сравнению с умеренниками — вообще ангелы.

— А вдруг её сунут по разнарядке к умеренникам? — парировала Татьяна, не глядя на коллегу. — Надо быть готовой ко всему. Так что, Даша, к ударам готова? К укусам? К тому, что тебя могут случайно толкнуть, и ты упадёшь, а никто не извинится, потому что ребёнок просто не поймёт, что сделал что-то не так?

Даша сидела пунцовая, как варёный рак. Её большие доверчивые глаза стали просто большими — доверчивость из них стремительно испарялась, уступая место шоку.

— Я… я в целом понимаю, — выдавила она. — Я взрослый человек и…

— К текущим соплям готова? — перебила Татьяна, даже не заметив, что перебивает. — Потому что они текут всегда. Круглый год. Дети с ОВЗ часто болеют, у них снижен иммунитет, и они не умеют или не любят сморкаться. Ты будешь вытирать им носы своими салфетками, потому что у родителей нет, и приучать их к тому, что сопли — это не страшно, но их надо убирать, а не размазывать по рукаву.

— И к возможности поймать что-нибудь, — добавила Вера Викторовна, задумчиво глядя в свою кружку. — Тот же туберкулёз, например. Теоретически. У нас были случаи, когда родители скрывали диагнозы, потому что боялись лишней огласки. Мы, конечно, всё проверяем, медосмотры требуем, но… бывает. Или гепатит. Не паникуй, мы соблюдаем меры предосторожности, и за тридцать лет никто тут ничем таким не заразился, но ты должна понимать, с кем работаешь и в каких условиях.

— И к тараканам в тетрадях, — Татьяна снова загнула палец. — И к клопам, которых дети могут принести из дома. Ты думаешь, родители травят насекомых? Ха. Родители часто сами живут в условиях, от которых у нормального человека волосы дыбом встают. И ребёнок приходит в школу, и клопы переползают из его одежды на стул или на парту. И ты сидишь с ним, занимаешься, а по тетради ползёт рыжий таракан. Твои действия?

Даша молчала. Губы у неё дрожали, но она держалась.

— Ладно, — сказала Татьяна, откидываясь на спинку стула. — Это я ещё не про агрессию родителей говорила. Не про то, как мамаша приходит разбираться, почему её драгоценное чадо получило двойку по чтению, хотя читать оно вообще не умеет и вряд ли научится быстро. Не про то, как она орёт, что мы все здесь бездари, а она в прокуратуру напишет. Не про то, как ты сидишь и думаешь: «Господи, да откуда у этого ребёнка вообще шанс был вырулить, если дома вот это».