Елена Булганова – Вечерние волки (страница 34)
– В общем, достоверные сведения, как я сказал, были только о Лиле Гальпер. То есть мы знали, что она подходит по возрасту и что никаких других потомков Сони в городе нет и не ожидается. Я узнал, где она учится, познакомился, как-то в разговоре выяснил, куда собирается поступать. Еще я понял, что у Лили есть только одна самая близкая подруга, ты, Савватия, а парни – ну, они все время менялись, вы всех держали на расстоянии. Я все время искал… не знаю, поначалу была сильна уверенность, что я что-то смогу сделать, что решение на поверхности. И вдруг в какой-то момент осознал весь ужас ситуации. Прежде мне казалось, что не бывает безвыходных ситуаций… ага, пока сам не влип в нее по уши. Я с ума сходил эти два месяца…
– Стоп, почему? – оборвал его Володя, сверля подозрительным взглядом. – С чего это ты так уж распереживался?
– Не бойся, в Лилю я не влюблен, – хмыкнул Кирилл.
– Коротко, но ясно, – ответно усмехнулся Тобольцев, будто речь шла о чем-то пустяковом. – Погоди, так ты в Савку влюбился, что ли?
Я почувствовала, как становлюсь пунцовой, на глазах выступают слезы обиды от такого удивленного его тона.
Кирилл посмотрел сначала на меня, потом в упор на Тобольцева и ответил твердо:
– Да, я полюбил Савватию.
Захотелось немедленно убежать, но мне необходимо было узнать все до конца.
Удивительно, но больше нас всех смутился Тобольцев, лицо стало какое-то детское, незащищенное, и он вдруг похлопал по плечу того, кого лупасил минуту назад, сопроводив свой жест словами:
– Порядок, брат. Что дальше?
– Я перебрал тысячи вариантов, но все ведь сводилось только к двум: предупреждать вас или нет. Много раз хотел предупредить. Но кто бы из вас мне поверил? Хотя, по правде сказать, это не имело решающего значения. Достаточно было просто рассказать, никто ведь не станет убивать друг дружку, если выяснится, что именно этого от него и ждут. Есть даже такой прием в психологии, когда, например, супруги жалуются на ссоры, а им психолог говорит: «Ссорьтесь в два раза больше, и смотрите не халтурьте, и дня не пропускайте». Но тогда, возможно, погибнет весь город, и вы тоже. Значит, нужно уговорить вас уехать, а кто бы мне… замкнутый круг. Когда вы вчетвером пришли в храм, я все рассказал отцу Анатолию – прежде не говорил, слишком тяжело было признать очевидное. Но он тоже не знал, что тут можно посоветовать.
Он замолчал, и примерно минуту мы все обдумывали ситуацию. Потом Володя сказал:
– Ладно, прости меня. Я прокрутил в голове все варианты и понял, что на твоем месте тоже не знал бы, что делать. Тупичок. Как думаешь, что будет дальше?
– Не знаю. Собственно, опять же два варианта: все может каким-то образом наладиться. Ведь сказал же второй монах…
– Он ничего не сказал, – встряла я. – Матвей выстрелил раньше.
– Это не важно, главнее то, что он успел подумать. Значит, теоретически выход есть, но в чем он состоит – неизвестно. Это оптимистичный вариант. Но…
Он умолк, тяжело переводя дыхание.
– Ясно, – сказал Тобольцев. – И есть пессимистичный: все идет как идет, и мы движемся к гибели, как и было предсказано. И даже Никин побег ничего не меняет. Ведь никто же не знает, что чувствовали и переживали те прежние четверки и в какой момент нечто сводило их с ума!
Меня словно льдом сковало от нахлынувшего ужаса: да, все могло быть именно так, и побег Ники просто часть сценария, итог которого – наша гибель.
Приоткрылась дверь в трапезную, заглянула голова в платке, звонкий молодой голос позвал:
– Кир, тебя батюшка кличет!
Оленин тут же подскочил на ноги:
– Я ненадолго, ребята.
– Да мы тоже пойдем, в городе полно работы, – начал привставать и Володя.
– Да, понимаю, жаль, не могу вам там помочь…
– Ты тут на своем посту, – отрезал Тобольцев с каким-то особым чувством. И протянул Кириллу руку. Я подумала, что, если выпутаемся, эти двое точно станут отличными друзьями. Кирилл руку пожал, но сказал твердо:
– Только не своим ходом, сейчас попрошу вас подвезти. Ждите здесь или на улице, ладно?
И заспешил к выходу. Мы тоже вышли за ним следом, и, едва поднялись по трем ступенькам наверх, Володя спросил:
– Ну, покажешь?
– Что? – опешила я. – А, поняла. Пошли.
Я провела его в тот самый дальний от храма угол ограды, где мокла под дождем древняя стена, чернел крест и белел надгробный камень. Тобольцев сперва подошел к кресту, оглядел его, а потом сделал шаг в сторону и застыл над надгробием. Прошла минута, а он все стоял, и мне захотелось сентиментально разреветься. Именно так я всегда себе и представляла настоящую любовь: когда важно и дорого все, что связано с любимым человеком, даже если это могила прапрабабушки, умершей ровно сто лет назад.
Снова, как в тот раз, не пойми откуда возник Нерон, уже заново перевязанный, но не зарычал, а сел и прижался кудлатым боком к моей ноге. Затем легкий шорох за спиной – и появился Кирилл.
– Сергей Иванович сейчас поедет в город по делам и вас заодно отвезет. Минутку еще подождете?
– Заметано, – не оборачиваясь, сказал Володя. А Кирилл негромко обратился ко мне:
– Савватия, можно с тобой поговорить?
Меня, конечно, тут же снова бросило в жар, но я пошла за ним следом. На половине пути между церковью и оградой молодые елочки росли квадратом, образуя нечто вроде беседки. Оленин отвел рукой колючие ветки, пропуская меня – и мы оказались в укрытии.
– Прости, Савватия. Глупо вышло, – сказал он, не глядя на меня.
– Ты о чем это?
– О том, что мое признание прозвучало так не вовремя и неуместно.
– А ты планировал признаться мне в какой-то другой обстановке? – от смущения ляпнула я.
Парень улыбнулся, виновато развел руками:
– Вообще-то нет. Смысл ставить тебя в неловкое положение?
– Да я и так все знала!
– Догадалась? – Наконец Кирилл глянул на меня, и мне почудилась в его глазах вроде как искорка надежды.
– Лилька подсказала…
Оленин понимающе кивнул и вновь стал смотреть себе под ноги:
– Даже не сомневался, что она давно все просекла. В общем, прости. И я побежал, вечером попробую дозвониться до вас, у нас тут телефон в подсобке…
Он снова отвел ветки рукой, давая мне пройти, но – я не двинулась с места. Мне не хотелось уходить, а хотелось вот так стоять и разговаривать с ним. Или посидеть в трапезной, или побродить под редким дождиком вокруг церкви.
– Подожди! – я сама не заметила, как вырвалось это слово. – Есть еще полминутки?
– Конечно, – в голосе Кирилла явно сквозило недоумение. Неужели он настолько уверен, что совсем не интересен мне?
– Можешь меня поцеловать? – попросила я.
Оленин моргнул и задал вполне логичный вопрос:
– Зачем?
– Да, прости, глупая просьба… наверно, здесь и нельзя, у храма…
– Можно, вообще-то. – О, теперь он улыбается.
– Просто я в последний раз целовалась на школьном выпускном, и это было глупо и противно. И я даже не уверена, что было с тем, на кого я думаю. А вчера меня целовали против моей воли, что, сам понимаешь, оказалось в разы хуже. Вот так и помру с отвращением к этому делу.
Последняя фраза была сказана зря, судя по тому, как побелел Кирилл, только разбитая скула осталась багровой. И я даже не уловила, как он так быстро оказался совсем рядом, сжал мои плечи едва ли не до хруста, прошептал:
– Не говори так, даже в шутку, не надо. Я все сделаю, чтобы спасти тебя.
И поцеловал так, что у меня на миг остановилось дыхание. А потом сразу отстранился, пробормотал:
– Машина уже подъехала, идите.
И первым исчез за деревьями.
Поначалу ехали молча, даже Сергей Иванович явно сдал, а, возможно, у него что-то плохое произошло, потому что вел машину молча. Или, скорее, причина была в женщине в траурном одеянии, которая еще раньше нас уселась рядом с водителем, застывшая и безучастная. Мы с Володей устроились сзади, каждый смотрел в свое окно. А вот думали, как оказалось, об одном, потому что, когда уже шли по дороге между домами к нашему институту, Володя вдруг поймал меня за запястье, притянул поближе и спросил:
– Сав, ты вот как считаешь? Если бы тебе прямо сейчас предложили выбрать, пожертвовать собой ради города – или выжить, но город и все в нем погибнут… Ты как бы тогда?..
Я выдержала паузу, будто обдумывала его слова, хотя ответ был готов:
– Не знаю. Еще пару дней назад сказала бы, что спасала бы город, а теперь не скажу, вранье выйдет. Мне никогда еще так не хотелось жить, как сейчас. Вот говорят, что дети и подростки быстро взрослеют, когда приходит беда. А я вроде как наоборот, ощущаю себя все младше и младше. Возвращается детская радость и новизна всего вокруг. Ужасно хочется наслаждаться каждым днем, любить тех, кто любит тебя, а не выдумывать какие-то африканские страсти. Вот только не понимаю, что я раньше-то делала? Почему такое чувство, будто еще ни дня не жила?