Елена Булганова – Вечерние волки (страница 36)

Он рывком скинул плед, стало видно, что лежит он в футболке и трусах, руки и ноги плотно перевязаны и бинты уже покраснели в некоторых местах, чем ближе к ступням – тем обильнее.

– А тут как оказался? – совсем уже мрачным голосом поинтересовался Володя.

Но ответила Лиля:

– Это папа увидел его в больнице, сидящим на стуле, там ведь больше коек свободных нет, и нет даже места для новых. И привез сюда, потому что вспомнил, что это вроде как наш с Саввочкой друг.

Слово «друг» Лиля процедила сквозь зубы. Но Ника к тому времени снова смежил ресницы и прикинулся, будто в отключке. Тобольцев с минуту испепелял его взглядом, потом повернулся к Лиле:

– Слушай, нам с тобой поговорить нужно… Этот тип, он вообще на своих двоих передвигаться может?

– В туалет сам ходил, – хмыкнула Лиля.

– Значит, если что, можно будет одного оставить? С собаками? А то тут нарисовалось одно дело…

– Пойдем на кухню, расскажете. Я как раз недавно кипятком запаслась и бутерброды наделала.

– Да я не хочу, Лиль…

– А придется себя заставить!

– Я позвоню из комнаты Анны Семеновны и присоединюсь, оставьте бутербродик, – сказала я им в спины.

– Ну конечно!

Снова ужасные секунды ожидания, хотя на этот раз трубку сняли довольно скоро. Ответила женщина, спросила мою фамилию, потом как по писаному оттарабанила, что с моими близкими все хорошо, перемен нет. Я ей не поверила – она говорила пустым голосом, как будто ей кто-то строго-настрого прописал выдавать именно эти фразы. Странно и страшно, но я и внутри себя чувствовала ту же пустоту, как будто уже поняла и приняла то, что папе, маме и Сережке не помочь и семьи у меня больше нет.

На кухню путь лежал мимо приоткрытой двери гостиной, и Ника окликнул меня:

– Саввушка, зайди!

Сперва хотела не услышать, да совесть мне возразила: все же человек ранен, может, помощь нужна. Я сделала только один шаг в сторону и застыла на пороге. Лучкин теперь лежал закрытый пледом до пояса, одну руку закинул на спинку дивана, другую свесил до самого паласа – видно, они его здорово беспокоили. Но обратился ко мне почти весело:

– Не рада видеть меня снова, да, милая?

Я ответила сдержанно:

– Ну, ты обещал, что больше не встретимся, я поверила…

– Ну, за это скажи спасибо тем адским волкам. Я и сам рассчитывал, что в это время буду уже в поезде, на пути к родителям и к родному дому.

– Сочувствую. Так тебе ничего не нужно? Тогда я…

– Признайся, на самом деле ты просто до ужаса напугана, так? Я заметил, какое у тебя было лицо, когда увидела меня. Боишься, что, раз мы снова все вместе, проклятие все же исполнится?

Но я уже успокоилась и внушила себе, что исполниться оно никак не может – мы знаем правду и не поступим так, как гласит проклятие, даже хотели бы – не сможем. И все же вводить Нику в курс дела уж точно не собиралась, много чести.

– Если будет что нужно – позовешь, – отрезала, покидая гостиную.

На самом деле мне было неспокойно, и не потому, что Ника снова объявился. Что-то не так было с ним самим: куда подевался прежний страх, отчаянное желание выжить, истеричный тон? Нынешний Ника был насмешливо-спокоен, несмотря на раны. Может, столкнувшись с реальным ужасом, побывав на пороге гибели, он стал смелее? Или в своем отчаянии дошел до полного равнодушия – я теперь знала, как это бывает.

Лиля у зеркала в прихожей расчесывала волосы. Дверь на кухню была открыта, там сидел Тобольцев с бутербродом в одной руке и чашкой кофе в другой и, замерев, таращился, понятное дело, на Лильку.

– Так ты примешь участие в концерте? – сразу смекнула я.

– А то! Володя просто поразительную вещь придумал, я до сих пор в шоке!

Если бы Тобольцев в этот момент жевал, я бы испугалась, что он подавился – так запылало его лицо.

– Хотя я бы под любым предлогом отсюда свалила, – продолжала Лиля, даже не потрудившись понизить голос – в гостиной наверняка было слышно. – Да, стая пока уходит к соседке, наденешь на ребят шлейки?

Со шлейками мне помог Тобольцев – уж очень неспокойно вели себя псы. Наверняка чувствовали, что мир вокруг них странным образом переменился и продолжает меняться.

А потом мы с Лилей порылись в ее шкафу и извлекли на свет ярко-алый плащ, купленный прошлым летом в Питере в дизайнерском магазине. С бесконечным множеством мелких пуговиц, уходящих под самое горло, в обтяжку наверху и стянутый бантом в талии, он выделялся невероятно сложным подолом, широким, многослойным, с драпировками. И смотрелся на Лиле так, что, надев его в магазине, снять его она уже не пожелала, и мы выгребли тогда все деньги, захваченные, чтобы весело провести летний денек.

– А бабаня говорила, у меня никогда не будет случая, чтобы его надеть, – глухим голосом произнесла подруга, застыв у зеркала в накинутом, но еще не застегнутом плаще. – Вот и нашелся.

– А ты не замерзнешь? – заволновалась я.

– Свитер потолще надену. Зато похоже на эстрадное платье, да?

– Лучше!

Скоро мы уже вышли из дома, Володя бережно нес за спиной гитару Лили.

Глава тринадцатая. Нападение

В центре города было полно солдат и полицейских, но и простого народа хватало. Тревога, страх, невозможность отвлечься гнали людей прочь из домов, заставляли сбиваться в группы, чтобы обсуждать происходящее, возмущаться тем, что власти бездействуют и все вокруг катится к чертям. От таких групп, особенно молодежных, так и веяло агрессией. К таким подходили полицейские и вежливо просили не кучковаться, а лучше всего расходиться по домам. Они возмущались и разбредались, чтобы через минуту собраться вновь, на следующем перекрестке, гоготом и воплями отметить свою маленькую победу над властью. Все кафе и магазины вдоль центральной пешеходки были наглухо закрыты, некоторые зияли выбитыми витринами, спешно исчез детский городок в одном из скверов.

Деревянная разборная сцена, что появлялась тут летом каждые выходные, стояла набухшая от дождя, ее охраняла четверка военных – наверно, чтобы не использовали для каких-то призывов или проклятий властям. Честно сказать, я засомневалась, что у Тобольцева получится договориться насчет концерта, – но я его просто плохо знала. Уже через пятнадцать минут переговоров он подошел и объявил, что можно начинать.

Пока стояли, к нам подтягивались наши, институтские. У Павлика Рогова в руках почему-то обнаружилась балалайка, Надя, как и обещала, прижимала к груди скрипку в футляре. Ира Рожкова, которая всегда казалась мне гордячкой, остановилась рядом с нами, коротко кивнула. Она так сильно куталась в длинную зимнюю куртку, что Лиля даже спросила вежливо, не заболела ли та. Ира лишь дернула плечом. К ней подошел высоченный парень, гривастый, с наглым взглядом и смуглым лицом, похожий на пирата, – я слегка отодвинулась.

Первым на сцену поднялся Сергей Демин с гитарой наперевес, и вид у него был такой, будто эти четыре ступеньки ведут его на эшафот. Огляделся, подошел к самому краю – и начал перебирать струны своей семиструнки, зазвучала незамысловатая мелодия. Это создало нужный эффект – фланирующие по пешеходке толпы стали стягиваться к площади. Полицейские напряглись, перегруппировались, один начал что-то передавать по рации, а потом взмахом руки подозвал Тобольцева.

– Они предупредили, что разгонят нас к такой-то матери, если ситуация хоть немного ухудшится, – свистящим от волнения голосом информировал нас Володя по возвращении.

– Почему Серега не поет, голос от страха потерял? – задергалась я.

– Не знаешь, что ли, поговорку бардов? – хихикнула Лиля. – Первая песня – это настройка гитары.

В этот момент Сергей резко прекратил терзать струны, встрепенулся, оглядел испуганными глазами площадь – и заиграл громче, потом запел. Володя закатил глаза и стукнул себе кулаком в лоб, до меня с опозданием дошло, что Демин с перепугу выбрал песню Митяева с повторяющейся в каждом куплете строчкой «Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались».

В компании каких-то ребят, что стояли рядом с нами, послышались неуверенные смешки, к концу песни их стало еще больше, так что Сереге все же удалось здорово разрядить обстановку. После этого он вошел во вкус и исполнил подряд пару десятков песен: и старых, мне незнакомых, и современных, особенно удались ему военные песни: «День Победы», «Последний бой». Большинство народа вполне слаженно подпевало ему. А потом Тобольцеву пришлось стягивать Демина со сцены под хохот и аплодисменты.

Когда сцена была очищена, стоящая рядом с нами с отсутствующим видом Ира Рожкова вдруг скинула на газон куртку и осталась в нежно-салатовом бальном платье, под приветственные крики порхнула на сцену… а я и не заметила, что простояла она все это время в туфлях на высоченных каблуках. К ней присоединился тот самый пират. И они сразу начали танцевать румбу, без музыки, но так четко и ритмично, что через минуту я уже слышала эту музыку отчетливо у себя в голове. И страстно, отчаянно, будто в последний раз.

К нам подбежал снова пропадавший где-то Володя, сказал:

– Ну вот, дело пошло, теперь в перерывах между номерами будем объявлять важную информацию. Справишься, Сав?

– Я?! – мне захотелось немедленно обратиться в бегство. – У меня же страх сцены, я даже за призом однажды не смогла подняться, скажи, Лиль!

– Правда, – очень серьезно подтвердила моя подруга. – Я за нее получала.