Елена Булганова – Вечерние волки (страница 38)

– Ну, связи нашей семьи с миром церкви оказались намного прочнее, чем хотелось бы, – невесело хмыкнула моя подруга. – Так что быть тебе матушкой Савватией. Зацени, наконец-то все станут нормально произносить твое имя.

– Разве что, – буркнула я, против воли вспоминая Кирилла, его крепкие руки и то, как он смотрел на меня – неотрывно, с робкой надеждой. И, видно, задумалась так глубоко, что отключилась.

Вот к этому я точно не была готова: заснув, вновь увидеть Машу и Матвея. Мне казалось, некие таинственные силы – не знаю из каких соображений, – но уже показали все, что мне стоило знать. И все же я ошиблась.

В моем сне была квадратная комнатушка с одним окном, длинным и очень узким – ребенок не протиснется. Пустая середина, узкие скамейки по периметру, в углу приткнулся боком обшарпанный письменный стол. Топится железная печка, кажется, буржуйка, так их называют. Ее дверца приоткрыта, рядом навалены дрова, от них идет пар. Пар почти скрывает Машу – она придвинулась к самому боку печки. Поверх пальто наброшен пушистый платок, концы его зажаты у девушки в кулаках, руки судорожно стиснуты чуть ниже груди.

Она сильно изменилась, осунулась, лицо сделалось усохшим, каким-то старообразным и больше не казалось симпатичным. Время от времени плечи Маши содрогались, она не кашляла, а, как сказала бы моя мама, бухикала, всякий раз утыкаясь губами в сгиб руки. И при этом не отрывала взгляда от перекосившейся обшарпанной двери в помещение.

Послышались шаги, вошел Матвей в одной рубахе, с руками за спиной. Сразу за ним следовал юный круглолицый солдатик с винтовкой, широкий в плечах, но маленький – шинель почти волочится по полу. Остановившись на пороге, он произнес, слегка заикаясь от волнения:

– Только вы недолго, а то я зараз с вами под монастырь попаду. И не шумите. Хорошо?

Маша с вымученной улыбкой кивнула, теперь она смотрела только на Матвея. Парнишка с винтовкой еще помялся на пороге – и задом нырнул в дверной проем.

Маша все глядела на Матвея и, наверно, ужасалась, как и я – так сильно он изменился. Лицо потемнело и усохло, взгляд стал мертвым, равнодушным, на Машу он глянул, только когда она в очередной раз затряслась, закрывая рот. Спросил:

– Ты здорова, Машенька?

Но почему-то было понятно, что он даже в этот момент не думает о ней. Девушка вяло кивнула.

– Напрасно ты пришла, – он едва заметно поморщился. – Мы ведь договаривались в прошлый раз, что в промозглую погоду тебе не стоит выходить из дома. Да и вообще не нужно было.

– Просто я сегодня узнала, что вечером приезжает следователь по твоему делу, – торопливо заговорила девушка.

– Да, меня предупредили…

– Матвей, я очень тебя прошу! – Маша наконец выпустила края платка и умоляюще протянула к нему руки. – Расскажи ему все!

– Машенька, я ведь ничего и не скрываю.

– Нет, ты просто объясни ему все насчет Святослава, что это именно он… Соню. И что он шантажировал ее твоим происхождением, запугивал, а потом…

– А я уже говорил об этом, – устало и равнодушно отозвался Матвей. – Но ничего не поделаешь: им больше нравится версия, что комсомолку убили монахи, да и газеты именно так об этом писали. Про Святика слушать никому не интересно, ну, разве что то, почему я его убил.

– Ладно, хорошо! – Маша распрямила плечи и вскинула голову, на миг становясь прежней, только очень бледной. – Тогда я сама добьюсь приема у этого следователя и все ему расскажу. Я свидетельница, он обязан меня выслушать!

– Маша! Вот теперь я тоже тебя прошу: не лезь в это дело! – повысил голос Матвей. – Мне ты все равно не поможешь, а сама попадешь в неприятности. Лучше уезжай еще до суда, мне так будет только спокойнее. А тебе нужно срочно заняться здоровьем, поезжай к своим родителям, на юг…

– Ты же знаешь, что я никуда без тебя не поеду! – оборвала его отчаянным криком девушка. – Они должны тебя отпустить, ты же воевал, был ранен! Мы уедем вместе, навсегда оставим этот проклятый город. Рано или поздно ты сможешь вернуться к нормальной жизни, ты сильный, а люди умеют проходить через ужасные вещи! Поступим учиться… а может, ребеночек родится, это ведь все равно как с чистого листа все начать…

Матвей, до того слушавший ее равнодушно, на последних словах дернулся, глаза его заледенели.

– Какой ребенок, Маша? Это гипотетически, или ты…

Он замолчал, в глазах теперь плескался настоящий ужас.

– Нет, но это ведь возможно, – совсем убитым голосом прошептала девушка.

– Маша, нет! Послушай, ну почему же ты меня не понимаешь? Со мной все кончено, и дело не в том, что меня осудят – я сам себе вынес приговор, еще раньше, когда убил тех троих. Я не должен иметь отношение ни к чему живому, нормальному, тем более к ребенку, разве это не ясно?

Но Маша ничего не желала понимать, теперь ее лицо стало замкнутым, отстраненным, скулы еще больше заострились.

– Мне все равно, что ты скажешь, – отчеканила она, глядя на огонь. – Каждый должен отвечать за свои преступления, верно? Вот я и отвечу. Это я рассказала Святославу о твоем происхождении, случайно услышала ваш разговор с Соней. Значит, моя вина.

– Зачем, Маша? – ошарашенно пробормотал Матвей.

– Не знаю, с отчаяния, видно. Я ведь понимала, что он за человек, знала про его одержимость Соней. И не сомневалась, что он использует полученные от меня сведения. Конечно, я знать не могла, что все обернется так страшно и кроваво, думала просто – не в вашу с Соней пользу. Ну что, хочешь и меня теперь убить?

Она встала, снова стянула платок на груди и животе. Матвей отвернулся к бойнице окна и совсем по-детски закрыл ладонями лицо. В комнату заглянул солдатик, а я проснулась.

Сердце колотилось как бешеное, и почему-то в первые секунды я даже не осознавала толком, где нахожусь. Руки мои шарили по стене в поисках какого-нибудь выключателя, наткнулись на бра, но свет не загорелся, конечно. Тут уж я понемногу вернулась в прежнюю реальность, да и глаза привыкли к темноте. Я вспомнила про свечку на блюдце, оставленную на тумбе с моей стороны, и не с первой попытки – руки ходили ходуном – но зажгла ее.

В комнате я была одна. В общем, как говорила частенько Анна Семеновна, подкалывая сына, «не нужно быть профессором, чтобы догадаться», где сейчас находится Лиля. Дверь в комнату подруга плотно прикрыла, поэтому псы остались со мной, только верный Гром лежал у самого выхода, сунув нос в дверную щель.

Наверно, настала уже глубокая ночь, но не было возможности посмотреть время. Я подошла к окну и с минуту вглядывалась во тьму. К счастью, там больше никто не выл, хотя и полицейских нарядов не было видно.

Я думала о своем сне. Даже сомнений почему-то не было, что Маша уже была беременна от Матвея, потому и платком так старательно занавешивалась, и даже рискнула намекнуть об этом – за что получила отлуп. Но ведь это меняло всю картину проклятия, разве нет? Хотя, если вдуматься, Маша едва ли дотянула до рождения малыша, уж больно плохо выглядела. Да и ребенок мог умереть при рождении или позже, времена были тяжелые, голодные.

Именно этот последний сон мне хотелось поскорее забыть, хотелось, чтобы он истаял в памяти, как чаще всего случается со снами (но не с этими – к сожалению, в них я помнила каждый штрих). Теперь к страшным воспоминаниям о расстреле добавилось сосущее чувство вины. Раньше мне казалось, что потомки двух девушек в этой истории страдают безвинно. Теперь я знала, что Маша – а именно с ней я без всякого прочного основания связывала себя – предала свою подругу. Понадеялась, что та испугается, даст слабину, отступится – и тогда Матвей достанется ей, Маше. Была ли в чем-то виновата Соня – это вряд ли мы уже узнаем. И потому я даже не была уверена, что хочу рассказывать этот последний эпизод Лиле…

Я замерзла у окна и уже хотела шмыгнуть обратно под одеяло – но застыла на месте, услышав шаги в коридоре, прямо под дверью. Сначала подумала, что это возвращается Лиля и лучше мне прыгнуть под одеяло и прикинуться спящей. Потом догадалась, что шаги, хоть и крадущиеся, но тяжелые, явно мужские. И странные: словно человек, сделав пару шагов, замирает и стоит, прислушиваясь.

Почему-то стало страшно, хотя я понимала, что, скорее всего, это Ника пробирается в туалет. Вон и Гром не лает, хотя уже и не лежит на паласе – стоит впритык к двери, напружинив лапы. Шаги стихли на время, видимо, миновав пространство перед Лилиной комнатой. Но я почему-то никак не могла успокоиться на их счет, все напрягала и напрягала слух. Вот, кажется, они снова возникли со стороны прихожей, но мимо моей комнаты не прошли, значит, это был не Ника…

Минуту все было тихо. А потом раздался женский крик, короткий и жуткий. И сразу за ним множество звуков: что-то разбилось, с силой стукнула дверь, потом мощные удары и что-то выкрикивающие мужские голоса, которые заглушал лай Грома и его бешеные скачки на запертую дверь. Поборов паралич страха, я распахнула дверь, выскочила в прихожую.

Там что-то происходило, вот только разобрать в темноте было ничего невозможно. Я понимала только, что двое лежат на полу в паре метров друг от друга, над одним лежащим низко склонилась темная фигура. И эта фигура вдруг шевельнулась и скомандовала Володиным голосом:

– Савка, свечу, быстро! И запри псов.

Я метнулась обратно в Лилину комнату, схватила блюдце со свечой, на обратном пути исхитрилась захлопнуть дверь перед мордой Гнома, тогда как тоскливый, похожий на плач скулеж Грома уже доносился из прихожей.