Елена Булганова – Вечерние волки (страница 33)

– А ЧТО тогда произошло, скажи?! – умом я понимала, что нужно не перебивать, а слушать, но оказалась не в силах себя обуздать.

– Ну, этого уж точно никогда никто не узнает. Однако есть предположения: дело в том, что после второго ареста биографию Матвея шерстили очень серьезно, и оказалось, что он-то был из дворян, причем из очень знатного рода, крайне отрицательно относящегося к революции, само собой. Не совпал взглядами с родителями на происходящие в стране перемены, сбежал из дома, взял фамилию своей кормилицы, даже имя позаимствовал у молочного брата – и на фронт, защищать новый порядок в стране. Но Святослав это узнал, может, сам Матвей поделился с ним по дружбе. Но не учел, что его дружок – хитрый лис, и к тому же одержим любовью к красавице Соне. Девушку Слава и стал шантажировать тем, что сообщит на ее любимого куда нужно, и это может кому-то сильно не понравиться. Может, он впервые заговорил с ней об этом как раз во время патрулирования леса, потребовал определенных преференций за сохранение тайны. Соня не далась, вышла потасовка, девушка упала головой на камень и сильно травмировалась. Так, что Славка даже принял ее за мертвую, запаниковал, бросился искать Матвея с Машей и впаривать им безумную историю об убившем девушку волке. А тем временем на Соню наткнулись монахи, собиравшие хворост, отнесли в обитель. Но потом Святослав остался дежурить рядом с ней ночью – Соня сама так захотела, может, думала, что после пережитого страха он будет сговорчивее. Или просто боялась выпускать из виду – вдруг бросится доносить на друга. Но он стоял на своем, требовал, чтобы Соня не рассказывала ребятам, что он с ней сделал… может, он снова ударил ее, но, скорее, при такой травме с нее хватило и самого разговора, перенапряжения, страха. Соня умерла, и он убежал. Отец Анатолий считает, что он подался в какое-нибудь злачное место и там нарвался на драку, самого себя так точно не разрисуешь. Потом спрятался в роще у монастыря и стал ждать, когда придут ребята, чтобы разыграть свое дьявольское представление. Боялся, что монахи догадались о случившемся и заложат его. А они ведь…

Кирилл замолчал, сокрушенно покачал головой. Поморщился, как от боли, словно для него эта история случилась только вчера, а не сто лет назад. Я чувствовала примерно то же самое.

– И что случилось дальше? – тихо спросил Тобольцев.

– Ну, на этот раз Матвею грозило серьезное обвинение. Но до суда он не дожил, умер в камере при невыясненных обстоятельствах.

Я судорожно сглотнула, стараясь сдержать слезы. Невозможно было поверить, что все закончилось так печально.

– Почему? – напрягся Володя. – Предположения хоть имеются?

– Ну, предположения-то есть. Двоюродный брат Святослава служил в угрозыске, мог договориться с уголовниками, к примеру, а может, и договариваться не пришлось. Или сказались контузия, перенапряжение всех сил. Маша после этого еще какое-то время работала на заводе, но вынуждена была уволиться – у нее началась чахотка. И уехала из города, больше о ней ничего не известно.

Мы помолчали немного. Я словно прочитала книгу, берущую за живое, но ошеломившую безотрадным концом. Даже Володя не сразу справился с собой, чтобы задать новый вопрос:

– Но в городе ничего странного и пугающего в тот раз не случилось, верно я понял?

– Верно. Монах, который профессор, отсрочил беду. Понятно, что эту историю все забыли, да о ней и не знал почти никто. Впервые проклятие дало о себе знать в сорок пятом году, уже после освобождения города от фашистов. Тогда вдруг что-то случилось, люди в большинстве своем стали вести себя странно, будто забыли о порядочности, доброте, хотя в целом сохраняли память и навыки. Собак тогда мало кто держал, так что катастрофа оказалась куда глобальнее. Собирались в толпы, крушили, убивали друг дружку. Власти даже подумывали втихаря уничтожить город, закидать бомбами, предлог легко можно было найти. Но через пару дней все резко прекратилось, жители просто не помнили, что с ними произошло и что они успели натворить. Но, конечно, никто с проклятием это не связал тогда, хотя слухи о нем все же ходили…

– А когда связали?

– Только после событий девяносто пятого года. Тогда стали тут восстанавливать храм. Первый отец-настоятель наслушался рассказов о проклятии от прихожан, сначала пытался донести до них, что все это ерунда, суеверия. Но потом в самом деле начал собирать сведения, документы. И много чего нарыл интересного, так что против фактов было уже не пойти. Тогда и крест установили…

– Значит, в самом деле… – пробормотала я.

Кирилл вздохнул, но качнул утвердительно головой:

– Иногда Господь попускает случаться таким вещам, особенно когда проклятие произносится перед самой смертью, испуганным и отчаявшимся человеком. Всевышний как будто ждет, чтобы люди сами нашли выход из этой беды. Если бы еще знать, что хотел сказать второй монах… но выход наверняка есть…

– Хорошо, тогда вопрос к тебе: почему сразу нам все не объяснил? – сурово перебил Тобольцев. – Вот вместе бы и искали выход, если мы в самом деле имеем к этому касательство. Хотя пока не вижу какое, кроме, конечно, Лилиного варианта.

Лицо Оленина вмиг побледнело и сделалось виноватым. Он долго подбирал слова, чтобы снова заговорить:

– Да, доказательств вроде как никаких. Только в случае с Гальперами мы точно проследили все линии родства, потому что ее семья жила в городе и у Сони остался сын Саша. Он здесь рос и учился, в сорок первом ушел на фронт, после ранения в сорок пятом вернулся сюда. И погиб при непонятных обстоятельствах во время всех этих событий, застрелился… на могиле матери.

Я охнула – и немедленно вспомнила рассказ Лили: рыдающая фигура на коленях у камня.

– А что до всех остальных ребят, то у них детей не осталось, разве что Маша могла после отъезда выйти замуж и родить кого-то, но в это слабо верится, она ведь уже была больна. Вот какая-то родня наверняка оставалась у каждого. Но, как мы ни старались, узнать их фамилии, проследить судьбы, – это оказалось делом немыслимым.

– Но тогда я ничего вообще не понимаю!.. – явно начал терять терпение Тобольцев.

– Но в событиях семидесятого и девяносто пятого годов очень ярко прослеживалась тенденция: четверо ребят, которые прежде нормально общались и были связаны учебой, – и вдруг кто-то из них убивал другого, кто-то сам на себя руки накладывал или оказывался осужден. Их как будто за какие-то ниточки притягивали друг к дружке, к городу, даже тех, кто были из совсем других мест. За это мы и уцепились. Отследили твой случай, Савватия, – он мазнул по мне виноватым взглядом. – У тебя ведь тетя в прошлый раз погибла, от рук самой близкой подруги…

Он замолчал, я севшим голосом закончила:

– Лилиной тети.

– Да. Непонятно, что там в самом деле произошло, – похоже, из-за парня. Хотя парней было двое, один другого после этого сделал инвалидом, сам попал в колонию, там умер.

– Понятно, – глухо произнес Володя. – Инвалид у нас в роду точно имелся.

– Так и стало ясно: беда с городом прекращается, когда эти ребята сами себя подводят под монастырь, – тихим голосом закончил мысль Кирилл.

Глава двенадцатая. Признание

Одно неуловимое движение – это Володя развернувшейся пружиной вскочил на ноги, схватил Кирилла за грудки и стащил с табурета. Лицо Тобольцева побурело от напряжения, словно он собирался оторвать однокурсника от пола, что едва ли возможно – парни были одного роста. Тогда, освободив правую руку, он влепил кулак Кириллу в лицо. Я ахнула, но Оленин продолжал стоять с опущенными руками, не делая попыток защититься. Только зажмурился, когда Тобольцев снова замахнулся.

– Прекрати! – Я сообразила перегнуться через стол и повиснуть у него на руке. А Кирилл произнес тихим ровным голосом:

– Больнее, чем есть, ты мне все равно не сделаешь.

И Володя тут же как-то сдулся, ослабил хватку, потом так же, рывком, убрал руки за спину.

– Поясни…

– Я узнал о проклятии в одиннадцатом классе. Собирался после школы поступать в Духовную семинарию, а семья у нас светская, хоть и верующая. Родители сами посоветовали мне пообщаться с каким-нибудь священнослужителем, попросить совета, рекомендаций. Но в городе у нас храмы переполнены, все священники заняты под завязку, поэтому однажды я приехал сюда. Познакомился с отцом Анатолием, он взялся подготовить меня к поступлению. Однажды – мы чаще занимались у него на квартире, в городе – увидел у него на столе папку с какими-то документами, вырезками, ну и не удержался. Сунул нос. Сначала я думал, что он просто хочет написать статью или даже книгу обо всех этих местных легендах, страшилках, я их с детства слышал и уж точно всерьез не воспринимал. И вдруг в какой-то момент понял, что все серьезнее, ну, по крайней мере, сам Анатолий Евгеньевич в это искренне верит. Удивился, конечно, священники люди не суеверные. И все из него понемногу вытянул. Помню, шел после этого разговора домой, была весна, все только зацветало – и лишь полгода оставалось до предполагаемых событий. И вдруг меня словно накрыло, вдруг ощутил себя героем, ясно осознал, что именно я должен освободить этот город от проклятия. Сейчас, конечно, смешно и глупо вспоминать об этом, но тогда…

Кирилл тяжело перевел дыхание, на нас он не смотрел. И продолжил: