Елена Будзинская – Потерянный зай, или Короткое путешествие в прошлое (страница 5)

– Ничесе! – я даже присвистнула от изумления. – Это как так?

– А вот так. Вообще был жуткий кипиш. В двух шагах правительственная трасса, делегации, демонстрации, сама понимаешь, любой может зайти в тихий дворик и сие обнаружить, а краска несмываемая, в несколько приемов пытаются оттереть – и пока никак.

– А кто, кто это сделал? И как?! Да еще с ошибками!

– Мой респект милой даме, кто бы она ни была. Черт ее знает как! Вон, видишь, пожарная лестница рядом – наверное, на нее каким-то образом вскарабкалась, букву «Е» в одном слове не дописала, в другом пропустила… Что ж, можно понять, жизнью рисковала… Олег, видать, в курсе, кто эта затейница, да не говорит. Когда менты набежали, он в позу: докажите, что это мне послание. Грамотеи, наверное, имели в виду девочку Олю, а меня Олегом зовут. И ведь, действительно, есть и Оля, ученица Гнесинки, лет тринадцати, кажется. И такое бывает.

Несмотря на то, что вся эта ситуация с походом к какому-то избалованному придурку казалась мне неудобной и глупой, я была заинтригована. Представить, как влюбленная девица, рискуя сломать себе шею, калякает несмываемой краской на стене громоздкой сталинки умопомрачительную чушь, которую легко сказать по телефону, было совершенно за гранью. Ничего подобного мне видеть еще не приходилось. Последними словами ругала я себя за то, что не послушалась Шерхана – напялила длинную юбку в пол, заплела красную косичку, будто не на вечеринку «золотой» молодежи, а на линейку в школу собралась. В таком прикиде и мечтать нечего заинтересовать кого-то, а уж тем более этого Ольга. Трепеща от страха и нетерпения, поднималась я в гремящем лифте, пропитанном своеобразным нафталинным запахом старого дома, и готовилась к встрече с роковым незнакомцем.

Вообще-то я терпеть не могла подобные сборища. Мне, восемнадцатилетней, не уверенной в себе барышне, были мало приятны творческие личности, с их заумными разговорами, неопрятными патлами и мутным взором. В просторной гостиной с трехметровыми потолками висела плотная дымовая завеса: богема покуривала и предавалась рассуждениям о сущем, то и дело слышались гитарные переборы, гогот, смачное словцо, а то и матерок. Здесь никто никому никого не представлял, все шапочно были знакомы со всеми, а на меня просто не обратили внимания. Обозрев разношерстную публику, я пожалела почившего отоларинголога Юрия Покровского, в квартире которого его великовозрастный сынок устраивает теперь форменные безобразия. Как выглядит эта загадочная личность, я не смогла распознать в галдящем и коптящем муравейнике. Подойдя к огромному окну, высунулась наружу и обалдела от открывающегося картинного вида: протекавшая подо мной широкой рекой Тверская на горизонте впадала в Проспект Маркса, недавно переименованный в Охотный Ряд, омывала боковую часть монументальной гостиницы «Москва» и Манежную площадь, просачивалась сквозь Воскресенский проезд, а потом исчезала где-то за зданием Исторического музея.

– А из нашего окна площадь Красная видна, – пробормотала я и в ту же секунду услышала низкий, насмешливый голос:

– Ну, положим, не совсем площадь, а всего лишь здание Старой Государственной Думы.

Обернувшись, увидела высокого, худого парня – он, не он? – с выгоревшими густыми кудрями, падающими на лицо, в модных, клешеных джинсах и белоснежном свитере, подчеркивающем явно не подмосковный загар – ведь уже вплотную подбирался ноябрь – довольно привлекательного, если бы не его наглый, прищуренный взгляд, которым он меня ощупывал, и не кривая, заносчивая ухмылочка. Верзила был не один, а с волоокой, большегрудой девицей, которую он по-хозяйски обнимал, да что там – практически тискал у меня на глазах.

– И что может делать столь юное создание в этом адовом месте? – непонятно кого спросил он. – Эй, ты кто вообще, чудное мгновение? Ты с кем здесь?

Возмущенная таким обращением, я растерялась и, как всегда со мной бывало в подобных случаях, уже открыла рот, чтобы дерзко, по-подростковому ответить хаму, но в этот момент подоспел Шерхан и спас ситуацию:

– Э-э, ребята, не пугайте мне девочку. Это наша певица, – он подтолкнул меня к верзиле и представил нас друг другу: – Катя-Кэт, а это Олег, хозяин квартиры, я тебе рассказывал. А это… э-э… Анечка, подруга Олегана…

– Аллочка, – обиженно поправила девица.

Верзила, ленивым движением откинув со лба зигзагообразные пружинки выгоревших волос, уставился на меня еще раз, не без любопытства, распахнув бездонные глаза цвета моря, и, прежде чем он успел ответить, я в них увязла по самые уши и моментально в него влюбилась. Мне стало невыносимо больно за длинную помятую юбку, ненакрашенные ресницы и глупую ученическую косичку отвратительного красного цвета, перекинутую через плечо.

– Так ты, значит, еще и поешь, – усмехнулся он. В его взгляде читалось сомнение.

– Причем, как… – вступился за меня Шерхан, тоже уловивший эту обидную снисходительность. – У нее, между прочим, та-ако-ой субтон и сумасшедший микст на высоких нотах. И, главное, откуда? Ведь в ДМШ этому не учат… Тот, кто услышит ее голос, уж поверьте мне, больше его никогда не забудет, он абсолютно узнаваем, что бы она ни пела, джаз, рок или «ля-ля, бля-бля»…

Восхвалял меня Шерхан, похоже, впустую. Хозяин квартиры лишь пожал плечами и буркнул равнодушно: «Хотелось бы когда-нибудь услышать», после чего склонился к Аллочке, типа: ты не заскучала ли, милая. За весь вечер мы больше не обмолвились и словом: новый знакомый был поглощен своей подругой даже больше, чем разговорами, а Шерхан раздобыл пива, приник к ребятам из Ленинградского рок-клуба и забыл про меня. Покрутившись еще несколько минут, никем не замеченная, сердитая и обиженная на весь свет, я ушла.

На следующую репетицию, как назло, опоздала. Ребята, перебирая струны, уже стояли на захламленной старой мебелью сцене ДК шарикоподшипникового завода, а Шерхан, развалившись в кресле, рассматривал что-то на потолке, делая вид, что ему совершенно безразлично все, что происходит вокруг. Метнув в меня недовольный взгляд, он ощерился.

– А, наконец, приперлась? И какого черта? – спросил негромко, без нажима, но из его воспаленных, мутноватых глаз сочился такой мрак, что я невольно скукожилась от неприятного предчувствия. – Только избавь меня, плиз, от этой х..рни, что ты приперлась, чтобы нам здесь попеть. Поют в Большом театре или на клиросе славу Божию в Покровском женском монастыре, а в молодежной группе за-во-дят, усекла разницу? Здесь не проканает подобный прикид и унылая физиономия, на которой крупными буквами написано: я гребаная Орлеанская девственница. По-твоему, что, публика от этого заведется? По-твоему, что, публике нужны кислые монашки, избегающие мужчин и краснеющие от каждого скверного слова? Я тебе скажу, что им всем нужно… – поднявшись, он неторопливо приблизился ко мне и вдруг рванул застежку на груди, отчего моя кофта разломилась на две половинки, и не успела я опомниться, как он задрал подол длинной юбки и завернул его за тугой ремень, которым я по-большевистски перетягивала талию. Мучительно покраснев, я наглухо запахнула кофту и одернула юбку, но было поздно. Бек, Сид и Шира, как по команде, воззрились сначала на промелькнувший в вырезе лифчик, а потом на мои ноги, выставленные на всеобщее обозрение. Удовлетворенный произведенным эффектом Юдж швырнул ладонь в их сторону: – Видала? Что и требовалось доказать. И запомни, бейби, всем плевать на твой моральный облик, сцена – это тебе не комитет комсомола. Дома ты можешь изучать синтаксис, пунктуацию, вязать носки, наряжать куклу, спать с мишкой или с обезьянкой, с кем тебе больше нравится, а здесь уж будь добра… Дикая, рыжая кошка, которая и когти выпустит, и заездит до смерти – мужики мечтают о такой red cat в постели! Каждый, кто на тебя посмотрит – ка-аж-дый! – должен чувствовать своим членом, какая ты сексовая телка, каждый чел, если он не конченый голубец, должен пускать слюну, словно собака Павлова, при одном только взгляде на твои сиськи и ноги, каждый должен хотеть тебя трахнуть, причем, хотеть так, будто это последнее, что осталось ему в жизни, иначе… а иначе все бессмысленно, бейби, и твой дивный голос никому на х..р не сдался. Если тебя от этого коробит, давай чеши отсюда прямо сейчас в свой Смольный, получай красный диплом, ищи богатого мужа, делай детей, карьеру, да все, что хочешь, а меня избавь… Я все сказал. Что вылупились, начинаем работать!

Я чувствовала себя так, будто меня прилюдно изваляли в грязи, от подкативших слез свело скулы и засвербело в переносице, однако я сдержалась. Для выходящего из запойного штопора Шерхана глумливый депрессняк был естественным состоянием, но сейчас он не шутил. Я понимала, что не оправдала его надежд, не сумела заинтересовать бывшего врача, от которого многое зависело, и, в частности, наше приглашение на телевидение, и мне было больно оттого, что желание Шерхана совпало на этот раз с моими сокровенными мыслями. «Эй, не грусти, он просто обсаженный придурок, – шепнул мне Сид на прощание и добавил: – А кстати… ноги у тебя суперские». Я покраснела. Мне показалось, что он имел в виду не только ноги.

Вечером, закрывшись в своей комнате, я достала из гардероба модную джинсовую юбку, недавно приобретенную у фарцы на честно заработанные деньги, и, бормоча под нос: «Дрянная девчонка, дрянна-ая…», стала крутиться перед зеркалом. Было странное ощущение, что вместе с одеждой я примериваю на себя другую жизнь. Словно очнувшись, я так ясно увидела ее, как она идет по улице своей раскачивающейся кошачьей походкой, как, усмехаясь, смотрит на то, какое впечатление производит – злая, дерзкая, нетерпимая, она так и не пережила старые обиды, так и не простила… Что-то все же не складывалось, и, вырвав шпильки из старушечьего пучка, я распустила волосы, и это были уже не мои, это были ее волосы – стоящие вокруг головы пышным, огненным шаром. Потом взяла со стола ножницы и решительно, на полторы ладони выше колен обкорнала фирменную юбку. Теперь из глубины зеркала мне победно улыбалась не женщина–не ребенок, вчерашняя школьница, превратившаяся из гадкого утенка только не в белого лебедя – в дикую кошку. «Как жаль, – думала я, – как жаль, бывший врач, что мы с тобой больше никогда не увидимся…»