Елена Будзинская – Потерянный зай, или Короткое путешествие в прошлое (страница 2)
Как-то после кэвээновской вечеринки в университете, где я солировала на разные голоса, заменяя не только девочек, но и мальчиков, ко мне подошел сутуловатый, пугающе некрасивый человек со спутанными длинными волосами, не скрывающими обширную лысину, и, охватив придирчивым взором, буркнул: «Тебе, бейби, надо петь. Для начала, например, в моей группе. Конечно, придется взять несколько уроков вокала, а то от твоего тембра отдает конкурсом пионерской песни. Быстрой славы не обещаю, но… – он покосился на моих однокурсниц, в ужасе на нас таращившихся, и добавил громкости: – х..рней страдать, как здесь, не будешь точно». Надо сказать, что в то время мою внешность трудно было назвать эффектной. Стесняясь высокого роста, я сутулилась, страдая от излишней худобы, надевала бесформенные вещи, считая свои рыжеватые вьющиеся волосы ужасными, до одури выпрямляла их резиновой шапочкой и собирала в старческий пучок на затылке. Воспитанная в строгих морально-нравственных принципах, я практически не пользовалась косметикой, за исключением бесцветного блеска для губ. И вот такая красавица вдруг взяла, да и выпалила незнакомому человеку: «Надеюсь, вы не думаете, что в благодарность за ваше предложение я буду спать с вами?» Он не рассердился, а лишь фыркнул, скривив узкий, морщинистый рот: «За искренность хвалю, бейби. И вот тебе мой ответ: главное, чтобы ты меня сама об этом не попросила. А то ведь придется тебе тогда уйти… хм, – он смерил меня оценивающим взглядом, – ни с чем. Кстати, меня зовут Юдж, а тебя, кажется, Катя? Прекрасно, будешь Кэт». Вид у Юджа был настолько харизматичный и настолько убедительный, что я поверила ему сразу, так что повторять дважды мне не пришлось. Легкий изгиб судьбы, и все поменялось: в мою жизнь вошли песни Юджа Шерхана, головокружение от недолгой славы, постоянный обман и… Олег.
▪ ▪ ▪ ▪ ▪
Номер полулюкс в гостинице «Савой» состоял из двух частей: вместительной спальни, явно рассчитанной на счастливых супругов, и просторной гостиной, которую Далька тут же захламила своими вещами и гаджетами, но несмотря на внушительные размеры и великолепие в стиле ампир, мне было не по себе: все-таки дико в родном городе останавливаться в гостинице. Но так вышло, что с Москвой меня больше ничего не связывало. 10 лет назад я специально приехала из Америки, чтобы продать родительскую квартиру и вложиться в недвижимость в Майами, а семейное гнездышко, когда-то свитое и выстраданное мной, давно уже не мое, и Бог знает, кто в нем теперь обитает…
Начал сказываться джетлаг: разболелась голова, заломило спину, ужасно клонило в сон. Далька подозрительно исчезла. Заглянув через некоторое время в спальню, я обнаружила ее мирно посапывающей на огромной кровати. Мне тоже, как и Дальке, хотелось провалиться в спасительный сон, но я знала, что должна прийти Генриетта, и было бы неудобно заставлять ее ждать. Сев в гостиной перед большим, хорошо освещенным зеркалом, внимательно осмотрела себя и расстроилась. Когда-то я могла целый день провести на ногах в трудах и заботах, потом полночи развлекать гостей и до утра убирать за ними, и это никак не отражалось на состоянии моей безупречной кожи. Сейчас же волнения, связанные с поездкой, и 18-часовой перелет добавили мне изрядное количество лет. Я попыталась замазать тональным кремом припухлость под глазами и растекшиеся синяки, чтобы хоть немного скрасить свой несвежий вид, но вдруг вспомнила, как Олег безразличным тоном коротко сообщил, что заедет, и решительно выключила подсветку зеркала. Блеска для губ будет вполне достаточно.
Иссохшая, сморщенная, с повисшими, плохо прокрашенными прядями жидких волос, но, как и в юности, чрезмерно экзальтированная Генриетта нашла меня «премиленькой».
– Как тебе идет эта стрижка-каре, ты прямо девочка… Давно постриглась? – сдвигая к переносице смешные, как у кота Базилио, очки, спросила она.
После того, как Далька, связавшись с маргинальным да еще откровенно немолодым рокером, впервые не пришла ночевать, я пошла в салон и, распустив до середины спины свой пышный хвост, приказала обалдевшему парикмахеру действовать. Но Генриетте я, разумеется, этого не сказала.
– Послушай, Протазайчик, как же хорошо, что ты здесь! Столько всего нужно тебе рассказать, столько всего рассказать, – тарахтела Генриетта, не обращая внимания на мою туповатую безучастность. Она упорно называла меня этой кличкой, производной от давно забытой Протазановой, хотя за столько лет я меняла фамилию дважды. Что ж, подумала, невесело усмехнувшись, возможно мне и придется в скором времени вернуться к истокам.
Особенность характера Генриетты в том и заключалась – она всегда интересовалась лишь фактами, на основании которых делала свои выводы, а полутонов и нюансов не замечала. Генриетта была бы незаменима в прокуратуре или в следственном управлении при сборе вещественных доказательств, но на роль психолога совершенно не годилась. Мы познакомились с Генриеттой Берлин, или Гесей, как ее все называли, в издательстве, куда я, юная студентка, пришла на летнюю практику. В редакционно-издательском отделе пышным цветом цвели редкие экземпляры растений, этакие бабули – божьи одуванчики, младшая из которых давно разменяла седьмой десяток, а старшей лет пять как перевалило за восемьдесят. Увидев этот контингент, я растерялась – а с кем общаться-то и как? Бабули, впрочем, оказались совершенно очаровательными – старая московская интеллигенция, которая потом просто вымерла как класс. Они сразу бросились наперебой меня опекать. Не прошло и дня, как я знала все редакционные тайны, а именно: какой автор с кем из редакторов предпочитает работать, кто ездит на машине, а кто общественным транспортом, сколько внуков у Анны Владимировны, старейшего сотрудника издательства, сколько раз женился и вдовел замдиректора Шпигель, которого я, юная и хорошенькая, непременно должна опасаться и т.д. Когда на третий день, наконец, появилась Генриетта Берлин, литературный редактор отдела – именно ее бабули определили мне в подруги, поскольку она ближе всех подходила по возрасту, ей исполнилось 34 – я уже была всецело подготовлена к встрече с ней и, только взглянув в большие, чуть навыкате глаза цвета спелой сливы, сразу оценила наблюдательность бабуль: с легкой грустью, заносчивая, начитанная, в глубине души (правда, глубина погружения была предельной) добрая.
Проникшись, Генриетта обсуждала со мной и редакционную жизнь, и личную.
– Понимаешь, Протазайчик, – говорила с придыханием, и в этом тоже была ее неповторимая манера, будто она открывала тебе все тайны мироздания, – мне здесь, в этом углу непуганых маразматиков и климактеричек, ничего не светит: ни карьеру сделать, ни замуж выйти. В каждом отделе, на каждой более-менее приличной должности прочно сидят на своих старческих ж..пах мастодонты, которые начинали трудовую биографию еще в «Детгизе» при Самуиле Маршаке и Корнее Чуковском, и уходить на заслуженный отдых они совершенно не торопятся. Отсюда их всех вынесут только вперед ногами, а поскольку люди это старой закалки, то… Короче, полный тухляк. А что касается личной жизни… Есть только один завидный холостяк, вернее, вдовец, замдиректора Клавдий Ефимыч Шпигель, похождениями которого здесь все живо интересуются за неимением лучшего, так вот он вполне мог бы быть соратником Ленина, учитывая его национальность, непролетарское происхождение и возраст. К тому же, если даже закрыть глаза на близость к Ленину, совсем, знаешь ли, не хочется, чтобы старикашка вновь овдовел, а твои дети, если таковые случатся, смирившись с именем матери, до конца дней носили бы отчество Клавдиевичи.
Генриетта Берлин была девушка непростая: с университетским образованием, начитанная, эрудированная, и необычная внешность ее подчеркивала заносчивость характера. Темные завитые локоны волнами спускались по длинной балетной шее к острым плечам; аристократическая горбинка, ломающая прямую линию носа, и высоко поднятый подбородок добавляли высокомерия ее профилю; в больших сливовых глазах навыкате за толстыми стеклами смешных очков проглядывала загадка. В плане личной жизни не только соратник Ленина Клавдий Шпигель не имел никакого шанса, но и любой другой, более молодой и привлекательный, вряд ли мог на что-то рассчитывать. Угодить взыскательному Геськиному вкусу было крайне трудно, почти невозможно, поскольку родилась она, на свою беду, перфекционисткой. С раннего детства, начитавшись стихов и романов, вбила она в свою головку некую идеалистическую схему, прямолинейную и простую: мужчина должен быть всего лишь умен, красив, обеспечен и при этом любить до безумия не только ее, но и женское царство, составляющее ее семейство. Ни один из ее немногочисленных кавалеров в данную схему никаким образом не укладывался. Поначалу, пока девушка была свежа и пикантна, находились и небедные, и вполне симпатичные, которые теряли голову от Геськиного взбалмошного очарования, но не было ни одного, готового пожертвовать собой ради ее высокомерной ханжи-матери, выжившей из ума 90-летней бабушки, двух ее незамужних капризных тетушек и малолетней племянницы, живущей так, будто она – наследница Виндзоров, поэтому, покружившись в угаре недолгой влюбленности, Геська опять оставалась одна и, быстро стряхнув с себя оковы старых отношений, ждала нового чувства и верила, что именно в этот раз уж точно будет