Елена Будзинская – Потерянный зай, или Короткое путешествие в прошлое (страница 1)

Елена Будзинская

Потерянный зай, или Короткое путешествие в прошлое

Разместившись на широком заднем сидении огромного представительского джипа, мы вздохнули с облегчением – ну, наконец-то, долетели! – и тут же, как по команде, отвернулись друг от друга: дочь погрузилась в свой айпад, а я жадно приникла к окну. Так уж получилось, что за последние десять лет я ни разу не была в родной Москве и сейчас только поняла, как соскучилась и по ярким краскам осени, и по переполненным московским дорогам, по рваному, серому небу, по всей этой непередаваемой атмосфере большого города, навечно въевшейся в мою память.

– Господи, как хорошо! – громко прошептала я, умиляясь лесу, нависшему над шоссе разноцветными шапками.

– Хорошо? – воскликнул водитель, представившийся Сережей, и в зеркале отразился его недоуменный взгляд.

– Хо-ро-шо? – эхом отозвалась дочь и подняла от своего айпада удлиненные глаза цвета моря в ненастный день. Заглянув в их вязкую, пленительную синь, я впервые за долгое время увидела человеческое выражение и подумала о том, как ей идет быть просто девочкой, милой, нежной, юной, невзирая даже на этот чернильный цвет, в который она упрямо красила ногти и дивные, от природы светло-русые кудри. За 18 часов полетов и пересадок с одного рейса на другой волосы не удержали варварского выпрямления, которому она их подвергла, и вернулись в свое естественное состояние, завившись в тугие, пружинистые кольца.

– Да, хорошо, – ответила я уверенно. – Ты все-таки приезжала сюда, а я – практически нет…

– Ну, конечно, приезжа-ала! – не стесняясь водителя, сдерзила она и снова надулась. – Только на каникулах, да и то, когда это было! Лет шесть назад…

– Не шесть, а пять, – поправила ее я и, посмотрев в окно, на склонившиеся над дорогой деревья, вздохнула: – А ведь когда-то я обожала сентябрь…

– Чувствуется, давно вы здесь не были, – усмехнулся водитель Сережа.

Давно, подумала я. 10 лет… 10 лет уговаривала себя, что все забыто, пережито, вымарано из памяти, да я почти уже убедила себя в этом, но почему-то каждый раз, когда вставал вопрос, ехать или не ехать в Москву вместе с дочерью, я, точно страус, трусливо прятала голову в песок и говорила ей: «Полетишь одна, у меня дела». Наверное, и сейчас не решилась бы, если бы не чрезвычайные обстоятельства…

– Солнца уже третий день не видно, – продолжал сокрушаться водитель. – Сегодня хоть дождя нет, а то все киснет и киснет. И холодно.

Произнеся последнюю фразу, он опасливо покосился в нашу сторону. Мне даже стало немного жаль этого симпатичного юношу, закованного, словно в рыцарские доспехи, в строгий костюм. Он возит важного человека, вынужден чуть ли не круглосуточно соблюдать дресс-код, а тут вдруг видит бывшую жену большого босса и его дочь, и обе страшно далеки от образа «достойных представительниц рода». Я взглянула на Дальку. Уродливые джинсы baggy style 100 раз протерли и без того чистейшие дорожки Брикелл-Ки, веселенькие, ядовито-розовые флип-флопы еще хранят на подошвах гранулы белого песочка Ки-Бискейна, в безразмерной кофте утопает хрупкое тело, а выкрашенные в интенсивно-черный цвет ногти и волосы довершают картину: «Теплолюбивый цветок Флориды выживает в условиях суровой московской осени».

– Ты еще Пушкина процитируй: «Унылая пора, очей очарованье…», – нелюбезно буркнуло «дитя» в ответ на мое признание и опять углубилось в свой айпад.

– Как на Олег Юрича похожа дочка-то, – перехватив мой взгляд в зеркале, верноподданнически вставил водитель Сережа. Это было правдой: Далька унаследовала от Олега светлые кудри, топорщащиеся, словно свежая стружка, в разные стороны, высокие скулы, неславянские темные брови и широко расставленные глаза хамелеонового оттенка, переливающиеся в зависимости от погоды и настроения из сумрачно-синего в фиалковый. Но кроме внешнего сходства она переняла и приумножила другие его черты: вызывающую смелость, умение быстро реагировать и принимать решения, эмоциональную неустойчивость, категорическое нежелание признавать свои ошибки и несгибаемую, железобетонную упертость.

– Не холодно? – спросила я, поглядывая на посиневшие голые ступни, робко вылезающие из-под джинсов.

– Не холодно, – огрызнулась она и, неестественно вывернув ноги, засунула их под сидение. Пожав плечами, я снова встретилась глазами с Сережей, который едва заметно кивнул мне. Мысль, сквозившая в его взоре, была очевидной: «Непростая девочка у Олег Юрича».

Душераздирающий вопль, перемежающийся с резким звуком сильно фонящей электрогитары, сотряс машину. Видимо, не привыкший к хард-року Сережа аж подпрыгнул на месте.

– Да держите вы руль, – раздраженно сказала Далька и вытряхнула содержимое сумки на кожаную обивку сидения.

– Это всего лишь ее телефон, – успокоила я его и усмехнулась: а ведь в молодости Олегу нравилась группа «The doors», надрывные, страстные синглы Джима Моррисона. Найдя, наконец, в этом бардаке айфон, Далька скользнула пальцем по экрану и нежно произнесла:

– Папуля, привет! Мы приземлились, твой драйвер везет нас.

Ну, вот и он, легок на помине. А Далька-то, Далька! Сладкий, воркующий голосок, мягкие интонации – конечно, она делает это специально, чтобы позлить меня: дескать, с тобой я цежу сквозь зубы, а с ним – вот так вот. И это неестественное слово «папуля», которое она сроду не употребляла… Олег на том конце, наверное, обалдел от такой ласковой дочурки. Господи, и даже в этом она безумно похожа на него – я вспомнила его внезапные перепады от минуса к плюсу – может, они оба скорее найдут общий язык, а то у меня как-то совсем с ней ничего не получается.

Тут и мой телефон завибрировал – это была, конечно, Генриетта.

– Долетели? Все в порядке? Ну, как полет? Как Далька? Как тебе Москва? А Олег вообще вас встретил? – Генриетта по обыкновению выдавала обойму вопросов, отвечать на которые я даже не пыталась. – Короче, так, вы устраивайтесь, отдыхайте, а я к тебе заеду, как только закончу чертову работу…

– Да, но… – я собиралась сказать, что для начала неплохо бы созвониться, однако Генриетта категорично перебила:

– Никаких «но»! Не знаю, как дожить до сегодняшнего вечера, мечтаю тебя скорее обнять. Я переполнена новостями, спешу поделиться ими с тобой…

– Гесь, мы же все время были на связи, что такого кардинально нового могло случиться…

–Ты не представляешь себе, это не телефонный разговор, но ты даже не представляешь…

Возможно, она и дальше бы повторяла это «не представляешь», если бы вдруг Далька не сунула мне свой айфон со словами:

– На, папа тебя хочет…

Безразличный, хрипловатый голос скороговоркой произнес:

– Да, привет, Катрин, знаю, Далька в порядке, чувствует себя хорошо. Я заеду вечером повидать ее, никуда не уходите. Все, пока.

Он даже не удосужился задать формальный вопрос, а как мои дела, не захотел услышать меня, ему, похоже, совершенно все равно, чем я буду занята сегодня и буду ли вообще в состоянии встречаться с ним, он просто взял да невежливо отсоединился. Что ж, в его духе. И снова это издевательское, инородное имя, которое он придумал мне назло, чтобы не называть меня моим настоящим – Катя. И зачем только «меня хотел», мог бы все сказать дочери. Некоторое время мы ехали молча, слушая негромкое радио. Задумавшись, я смотрела в окно на мелькающие машины, расступающийся лес, уютные подмосковные дачи, теснившиеся на прогалинах, и вдруг до боли знакомая мелодия отвлекла меня от созерцания окрестностей. Прежде чем мысль успела оформиться, сработал рефлекс: губы вздрогнули, артикулируя звуки, в сознании яркой вспышкой промелькнул полузабытый образ. Секунда – и в полусонную тишину машины ворвался сильный голос с расщеплением на высоких нотах и запел то, что уже звучало в моей голове:

Дрянна-ая девчо-онка в коро-откой юбчо-онке насмешливо вскинула бровь,

Прищу-урила гла-азки и крутит на пальчик колечко из рыжих волос.

– Ужас какой-то, – пробормотала Далька, втыкая в свои черные кудри наушники.

– Да это радио «Ретро», – словно оправдываясь, уточнил Сережа. – Здесь передают музыку прошлых лет.

Я усмехнулась. Им обоим: и моей 19-летней дочери, и водителю, которому, пожалуй, едва за 30, было невдомек, что по радио «Ретро» звучал убойный хит 90-х и что этот мощный, с джазовыми перекатами голос – между прочим, мой голос. Я покосилась на Дальку, отгородившуюся от мира наушниками и планшетом. А ведь она даже не догадывается, что если бы не этот «ужас», не эта «Дрянная девчонка», перевернувшая мою жизнь, ее самой, пожалуй, и на свете-то не было бы…

▪ ▪ ▪ ▪ ▪

Это были непростые времена. Страна жила экономическими потрясениями, растущей в геометрической прогрессии инфляцией, в воздухе витали слова и понятия, наполнявшиеся новым смыслом: парад суверенитетов, реформы, забастовки, криминальные разборки, ОПГ и т.д. Все вокруг дышало переменами. Привычный уклад рушился и в моей, генеральской семье: мама, преподаватель английского в институте, папа, потомственный военный, командовавший парашютно-десантным полком в Афганистане, и глава семьи дед, ветеран войск ПВО, генерал-полковник в отставке, находились от всего происходящего в недоумении, но меня, семнадцатилетнюю заносчивую девицу Катю Протазанову, это волновало мало. Я была одержима мечтой стать певицей и считала, что имею для этого все основания: семилетняя учеба в Детской музыкальной школе, активное участие в Большом Детском хоре Центрального телевидения и Всесоюзного радио – почти всегда в качестве солистки. Родные, когда-то отдавшие меня в ДМШ и с удовольствием внимавшие из зала, как я чистым, звенящим от задора голосом выводила: «Была бы наша Ро-одина богатой и счастливою, а выше счастья Ро-одины нет в мире ни-че-го!», тем не менее, моего увлечения не разделяли, поэтому я, как и все послушные девочки из хороших семей, поступила на филфак МГУ, а истинные намерения скрывала. Делать это, с одной стороны, было крайне неприятно, ведь родители и дедушка доверяли мне, а с другой стороны, очень легко, потому что в последнее время мой совсем еще не старый, большой и сильный отец вдруг начал хиреть – сказывалось тяжелое ранение, полученное в Афганистане – и все внимание и заботы семьи были прикованы к нему. Я переживала за отца, но отступать от мечты не хотела и не могла, тем более что мечта эта неожиданно стала осязаемой и сама бабахнулась мне в раскрытые ладони.