Елена Басалаева – Братство (страница 29)

– Так смотри, Дюша: эти как раз подтянулись в то время, когда им удобно будет встроиться и вместе со всеми поплыть. Нет, всё: это мои. Слушай, я тебе скажу: какие они все крутые! Сначала, помнишь, по осени, были ещё какие-то тухлые, а теперь пошёл движ! И думают, и спорят, и читают! Не просто тыкают свечками в дырки, а размышляют, что такое христианство. Двое у меня стихи пишут, с нас пример берут. Не, я шучу, конечно, не с нас. Это просто дар Божий. В общем, круто! А потом тепло придёт, весна-лето, будем в волейбол играть на острове, в баскетбол…

Андрей усмехнулся:

– Сёма, ну какой баскетбол? Мы же катехизацию проводим, надо быть серьёзней.

Семён на том конце линии, видимо, что-то откусив, энергично заспорил:

– Не-ет, жнать пишание надо! Как сказал Златоуст: огорчился ад, ибо осмеян. Все еретики были очень серьёзны. А мы будем радоваться. Я вот только не люблю, когда начинают сливать. Я исповедь-то тяжело переношу, понаговорят там всякое, особенно по блудной части… а тут вообще, как подсядут и давай всю свою историю, даже помыслы свои… И ждут, что я им скажу, что делать. А я откуда это знаю?! Делаю умное лицо, а сам только повторяю про себя: «Господи, помоги рабе твоей Лие, или Светлане, или рабу Михаилу!»

– Я тоже за своих молюсь, но им ведь нужны и наставления… Хотя, конечно, если ты даёшь совет, то готов и нести ответственность за те последствия, к которым он приведёт, – возразил сам себе Андрей.

– Да… У меня субботние всё время советуются, а средовые редко. Бизнесмены же, привыкли всё сами решать… Хотя вот Алия, она в крещении Лия – рассказывал тебе про неё – богатая была, а потом второй муж её кинул и вообще всё пошло прахом. Она после этого пыталась своими силами что-то исправить, но ни фига не получалось. Наоборот, в больницу слегла. Тут-то, говорит, до неё и дошло, что она сама далеко-о-о не всё может решить…

Андрей сам не замечал, как начинал увлечённо слушать подобные Семёновы рассказы. Он успел так же привязаться к своим катехуменам, как Махов, но, похоже, чувствовал на себе больший груз ответственности за этих доверившихся ему людей, чем Семён, хотя тот и был полноценным священником. В группе Андрея насчитывалось двадцать семь человек. С Олей – двадцать восемь. Он запретил ей во время занятий называть его иначе, как «отче», но Оля не обращалась к нему на встречах вообще никак – в крайнем случае робко поднимала руку. Андрей никому не объявлял, что эта маленькая хрупкая женщина и иногда приходящий с ней трёхлетний ребёнок – его жена и сын. Катехумены догадались об этом сами, первым – Володя Шлоссер, просто сличив черты маленького Фёдора с батюшкиными. Андрей уже не первый раз удивлялся его наблюдательности. Шлоссер был похож на того отца бесноватого отрока, который воскликнул в Евангелии: «Верую. Господи, помоги моему неверию!» Володя сам вызвался довозить на машине старушек или многодетную мать Ксению. При этом он прямо говорил, что везёт сестёр не от большого желания, а чтобы научиться жертвовать Богу. Однажды, пока машина Андрея была в ремонте, Володя подвёз и их с Олей и, пользуясь случаем, рассказал, почему он пришёл к вере в Бога:

– Всё просто: в мире должен быть порядок. Мы с Маринкой сначала блудили по йогам да по фен-шуям, а там бога нет: там только так, типа океан премудрости. А я как-то раз думаю: ну не может ведь быть в мире всё само по себе. Должен кто-то всё организовать. И это, блин, никакой не океан. Это как если бы ремонт сделался сам собой. Так же не бывает. А с другой стороны вот думаю: если Бог есть, что же столько бардака в мире?

– Это потому, что люди Бога не хотят слушать, ему не верят, – напевно проговорила Марина.

Марина Шлоссер поначалу вызывала в Андрее подспудное раздражение неуместностью, иногда и глуповатостью своих высказываний. У неё был не очень приятный хриплый голос, простецкая внешность, и выглядела она – это Андрей заметил не сразу – явно старше своего мужа, на которого смотрела обожающим взглядом. Но вскоре Андрей проникся уважением к этой женщине. Всю жизнь она проработала простым маляром, никогда не была интеллектуалкой, однако проявляла такое горячее желание изучать Писание и вообще узнавать о Боге, какого Андрей пока что не видел на лицах образованных катехуменов. И главное, любое замечание от своего мужа, который иногда приказывал ей замолчать, Марина принимала без возражений. Володя по уровню знания и понимания ушёл от неё вовсе не так далеко, как хотел бы думать, но всё ещё держал себя с апломбом, будто считал недопустимым для себя просто взять и принять на веру то, о чём говорил на встречах Андрей.

Из пожилых женщин Андрей выделял Тамару и Елену Зейза. Тамара держала в торговом центре магазинчик одежды и, таким образом, была хоть и очень мелким, но предпринимателем, так же, как «средовые» оглашаемые отца Семёна. Елена Зейза, приятная дама около шестидесяти лет, приходила на встречу вместе с сыном Славой, возраст которого перевалил за тридцать пять. Выглядел Слава, правда, серьёзно моложе, так что Андрей поначалу принял его за своего сверстника. На встречах он старательно делал вид, что не знает свою мать. Андрей сразу понял, что это было вызвано желанием наконец-то обособиться от неё, почувствовать себя самостоятельным мужчиной, и подыгрывал Славе. Он вообще был уверен, что настоящее братство из всех этих людей может получиться только тогда, когда они смогут, как заповедовал Господь, оставить и мать, и отца, и братьев. Хотя бы в том смысле, чтобы не считать их единственными близкими.

Егор, наоборот, выглядел старше своих двадцати трёх. Он повзрослел очень рано: после страшной аварии погибла мать, отец остался инвалидом, а младшую сестру пришлось поднимать фактически самому. Всё это Егор рассказал во время краткой беседы, которую Андрей устроил для перевода катехуменов с предварительного этапа оглашения на основной. Во время этого важного разговора (каждому уделялось пять – семь минут, это заняло в общей сложности два вечера) он постарался в общих чертах узнать, как живёт каждый из оглашаемых, как он пришёл к вере и насколько серьёзно настроен узнавать жизнь церкви дальше. Вначале, чтобы сократить время на беседы, Андрей хотел поручить часть людей помощникам – Антону, Кате, Полине и Алёне, но раздумал и всех оглашаемых проверял сам. Пришлось распроститься с одним мужчиной, который продолжал видеть в огласительных встречах интеллектуальные светские беседы, и двумя немолодыми дамами, одна из которых жаловалась на здоровье (конечно, это был всего лишь предлог), а другая вовсе заявила, что разочаровалась в церкви и верит в «бога в душе». Расставаться с ними Андрею было не жаль. На основной этап он изначально собирался взять только тех, в чьей серьёзности был уверен. Однако Господь внёс свои коррективы. Среди оглашаемых был Роман – сутуловатый парень с бегающими глазами, которому, несмотря на его тридцать с лишним лет, никак не шло звание мужчины. На первых встречах Роман позволял себе едкие шутки над Писанием, Андрею пришось его осаждать, но потом как-то внезапно затих и посерьёзнел. Оказалось, что на нём висит большой кредит, нет постоянной работы – только калымы, и живёт он вместе с женщиной в частном доме, вот-вот определённом под снос.

– Вам нужно будет или расстаться с этой женщиной, или оформить брак, – сразу предупредил Андрей. – Это надо будет сделать примерно через год, когда мы уже станем по-настоящему входить в церковь.

– А сейчас что? – недоумённо вопросил Роман, не зная, куда девать свои руки с длинными пальцами.

– Сейчас у вас есть время подумать, насколько вы нужны друг другу. С работой постараемся вам помочь.

К удивлению Андрея, Роман засветился искренней улыбкой, благодарно кивнул и пообещал, что постарается ходить на все встречи и читать задание – пока что он делал это весьма неохотно.

Примерно такая же история была с девушкой по имени Наташа. Развязные манеры, нескромная одежда и, главное, ранние морщины на загорелом лице говорили о том, что повидала она многое. Но в ней была открытость, понравившаяся Андрею. Как самаритянка у колодца, она признавала, что у неё было пять мужей, если считать только тех, с кем жили в одной квартире. Из помощниц Наташка привязалась к самой миролюбивой – Кате Кирушок, и ходила за ней по пятам, будто дитя за мамкой. Андрей, повинуясь голосу сердца, решил оставить Наташку в группе, заранее предупредив, что ей в скором времени придётся оставить блудную жизнь.

Была ещё Жанна – строгая, с полуазиатскими чертами лица, которая непреклонностью и широкими, как у пловчихи, плечами навевала мысль о своей воинственной тёзке, Орлеанской деве. Во время личной беседы выяснилось, что у неё рак – меланома в стадии ремиссии. Был живописец Алексей, разрывавшийся между любимой художественной школой и необходимостью зарабатывать деньги для семьи. Был аварец Руслан, армянка Оля Григорян, жена армянина Ксения Шахунц, регулярно привозящая на занятия своих беспокойных детишек, с которыми возились старшие, обычно Полина или Катя.

И была Соня.

Андрей отдавал себе отчёт в том, что не знает, как её катехизировать. Она схватывала всё на лету, а многое понимала ещё до того, как он начинал говорить. Зимой она уехала на целый месяц, хотя получила предупреждение, что перерыва в оглашении делать не следует. Андрей волновался: сможет ли она встроиться, восполнить пропущенное?.. Однако она не только смогла достичь такого же уровня, но и перегнала некоторых из группы, как будто там, в деревне, в отсутствие наставника, храма, службы продолжала проходить научение. Часто она появлялась на встречах со своими близнецами, примерно такого же возраста, как Федя. Они таскали со стола хлеб и колбасу, откусывали фрукты, но зато не шумели, как дети Ксении. Пока на улице было холодно, приходилось держать тех и других ребятишек в здании. С середины марта стало проще: на час или все полтора Полина или Катя уводили их на улицу.