Елена Басалаева – Братство (страница 18)
– Всё? – спросил батюшка, когда исповедница замолчала. – Или ещё что-то?
Соня вдруг заволновалась, прикусила губу.
– Есть ещё кое-что… Я любила, это ещё в школе. Одного парня. Были отношения с ним, ну, всё было… Потом расстались. Я прочитала, что это плохо, это грех. Но не могу понять, в чём. Я ведь его обожала!
– В этом и грех, – спокойно сказал чернобородый священник. – Никого нельзя обожать. Бог у нас один. Вы, наверное, слишком много ждали от этого парня. А он не мог и не хотел вам это дать. Сейчас-то замужем?
– Да. И дети есть, два… Вон там, – Соня повернула голову назад, но старика со своими ребятишками не разглядела – их закрыли собой другие люди.
– Хорошо. Наклоняйте голову, – батюшка накинул на Соню полу длинного фартука и зашептал что-то не слишком разборчивое – из всех слов были ясными только «Господь и Бог наш Иисус Христос» и «да простит».
– Спасибо, – Соня сложила руки лодочкой, как делали исповедники перед ней.
– Идите на причастие. И, главное, приходите снова. Не теряйтесь.
Служба длилась ещё долго, и почти всё это время Соня сидела на широкой лавке вместе со старичком и своими ребятами. Даша жмурила глазёнки, на несколько минут задремала в коляске. Данила Соня взяла на руки, давая потрогать шершавые стены храма, янтарную гладкость скамеек. Он тряс разноцветным поильником, присматривался к иконам.
– Смотри, тётя, – объяснила Соня сыну, подводя его к Богородице.
– Де-ека, – пропел тот, тыкая пальчиком в звёзду на платке девы Марии.
– Дева, конечно, дева, – согласно кивнул старичок. – Какая же она тётя?
Соня напряжённо вслушивалась в ход службы, но отчётливо понимала только то, что произносил диакон, помощник священника с красной лентой, да ещё некоторые возгласы и общие молитвы. Хор на сей раз поставили петь наверх, звук раскатывался по просторному храму неровными волнами, отдельные слова падали, терялись под высоким сводом.
– Иди, уже причастие, – подтолкнул Соню старичок. – Иди, деток бери.
– Их нельзя. Они пока некрещёные.
– Покрести, – мягко-наставительно посоветовала подошедшая старушка.
– Покрестит, – ответил старик и без всяких просьб кивнул Соне: мол, ступай.
Батюшка, выйдя с чашей, велел повторять за собой слова молитвы, и причастники подходили один за другим, благоговейно сложив на груди руки. Настала очередь Сони.
– София, – назвала она своё имя.
Алый широкий плат с одной стороны держал совсем ещё маленький, трогательно пухлощёкий мальчик, с другой – диакон, к словам которого Соня больше всего прислушивалась на службе.
– На исповеди были? – неожиданно спросил диакон, оглядев Соню недоверчиво.
– Только что, – ответила она, сглотнув обиду.
Батюшка, тоже молодой, но намного шире фигурой, объявил:
– Причащается раба Божия София во имя отца, и сына, и Святого духа.
– Аминь, – кареглазый диакон сказал это с улыбкой и в то же время серьёзно.
Она благодарно кивнула, медленно отошла от чаши. Запивка из тёплой воды и капельки вина, свежевыпеченный кусочек церковного хлеба показались ей не просто вкусными – она словно впервые в жизни пробовала хлеб и пила воду. Соня остановилась в удивлении, желая прислушаться к своим ощущениям получше, но со стороны алтаря её уже теснили другие причастники.
– Чашечка свободна? – благодушно спросила полноватая женщина, носившая, как Сонина мать, белые серёжки под жемчуг.
– Да… С причастием, – поздравила Соня, повторив то, что слышала только сейчас от других, и её охолонуло изумление: ведь только что, сейчас, вместе с ней из чаши испили и вот эта женщина с жемчужными серёжками, и тот высокий нескладный человек в клетчатой рубахе, и эта бабушка с девочкой, и этот, и эта, и тот…
«Все они теперь должны иметь отношение ко мне, а я – к ним», – уверенно почувствовала Соня.
А хор тем временем запел:
– Видехом свет истины, прияхом Духа Небесного… Обретохом веру истинную…
Их слова уже казались звонкими, чёткими, и Соня повторяла про себя:
«Видехом, прияхом… Это же значит –
Хор продолжал славить Бога, и Соне казалось, что она теперь не только разбирает каждое слово, но и чувствует, в каком настроении поёт каждый из хористов. Все люди в храме – и те, кто продолжал сосредоточенно молиться, и те, кто уже развернулся к выходу, и стоящие возле церковной лавки, чтобы узнать цены на свечи или отпевание – все, все стали ей вдруг близки и понятны. Соне показалась странной сама мысль, что между людьми бывают какие-то споры, страхи, что они месяцами и годами воздвигают у себя дома стены отчуждения – всё это, мешавшее увидеть другого, сейчас виделось ей просто миражом, разрушить который могла одна-единственная церковная служба, или даже одна молитва после причастия.
– Спасибо, дедушка, – усаживая детей в коляску, сказала она старику в белом. – А вы часто сюда ходите?
– Хожу по воскресениям… Когда сюда, когда на Кутузова. А ты?
– Я теперь буду сюда ходить, – улыбнулась Соня. – До свидания!
***
Весь тот день был для неё чарующим праздником. Соня привезла детей домой, накормила их, уложила спать – они уснули легко и спокойно, без тени каприза – и не могла налюбоваться их милыми личиками, прядями белокурых, тонких, как паутинка, волос. Когда Данил проснулся первым, Соня подхватила его на руки, вынесла на балкон, и, переполненная чувством заполнившей всё её существо жизни, стала говорить сыну:
– Смотри, Данил! Это – город наш, это – двор, а это – церковь, хорошее, лучшее место на земле. А там – облака, там – небо, куда птицы летают, а мы не летим. Но нам и так хорошо, потому что Бог нам жизнь дал. Господи! Какие же мы счастливые – сами не знаем!
Потом она так же обнимала Дашку, смотрела с ними обоими добрый мультик, и до самого вечера не могла успокоиться, продолжая говорить детям, как хороша земля. Соне казалось, что, если она замолчит, то полнота счастья, так неожиданно открывшаяся ей, станет просто невыносимой. Из детства Соня вспомнила один летний день, когда вместе с Витькой и мамой они ходили в парк, там ели мороженое и катались на каруселях: мама тогда была в самом отличном настроении, карусели летали так, будто хотели унести на крыльях в самое небо, и Соне хотелось только одного: чтобы этот прекрасный день не кончался, и вечер никогда не наступал. Нечто подобное она испытывала и сейчас, только теперь всё осознавалось ярче, сильнее.
Тот день всё-таки медленно истаял, золотисто-белый солнечный круг расплавился в малиновой мгле, и когда июньская ночь уже затопила темнотой окна, тишину в комнате прервал звонок Дениса.
– Не спишь? – услышала Соня глуховатый голос, показавшийся ей чужим.
– Скоро пойду. Половина двенадцатого.
– Дома ты? Дети спят?
– Бог с тобой, – вырвалось у Сони. – Где же им быть? Спят…
Денис помолчал.
– Ну ладно. А то сегодня мы пошли на реку с отцом, стали сети ставить. Я запутался в них и упал.
– Значит, поймаешься в чьи-то сети, – попыталась пошутить Соня.
– Волна меня захлестнула… Холодная. Катер как раз мимо плыл. И я вспомнил о тебе.
– Замёрз? – беспокойно спросила Соня.
– Согрелся… Ну ладно. Всё нормально, говоришь. Мама тебе передаёт привет. Картошку привезу. Целую тебя.
– Мы тебя любим, – ответила Соня за себя и детей.
Назавтра Соню ноги сами понесли к храму. Она закатила коляску внутрь, поставила две свечи, одну за себя, другую – за мать с отцом. Хотела, конечно, взять свечки и для Дениса с ребятишками, но остановило то, что все трое ведь были некрещёные. Больше всего Соне хотелось, чтобы из закрытых половинчатых дверей алтаря вышел тот понимающий чернобородый батюшка или диакон, который спросил, исповедовалась она или нет – оба они были хотя бы немного знакомы. Сонины шаги, шорох колёс прогулочной коляски отзывались эхом в большом и ещё необжитом пространстве.
– Можно вам задать вопрос? – подошла она к работнице лавки, мучаясь неодолимым желанием поговорить с кем-нибудь верующим.
– Конечно, – женщина в красивом голубом платье сдержанно улыбнулась, кивнула приветливо.
– Можно ли в храме молиться за некрещёных? – спросила Соня самое простое, что пришло в голову.
– А почему не крещены? Дети, взрослые?
– Дети… И взрослые. Муж не хочет, ну, и детей не пускает…
– Ой-ой… Вам надо с батюшкой поговорить, – посоветовала женщина.
Батюшка – средних лет, с намечающейся на макушке лысиной объявился рядом как по волшебству.
– Можно с вами поговорить? – рванулась к нему Соня.
– Что хотим?
– Да вот мамочка хочет детей крестить, а муж против, – объяснила продавщица в лавке.
– Уговаривайте! – бросил батюшка. – Дети должны быть крещёные, а некрещёные – кому принадлежат? Сначала повыходят замуж за всяких нехристей, потом спрашивают… Уговаривайте! Пусть мать, отец убеждают. В ограде церкви дети должны быть. Если совсем никак – приходите и крестите сами… Так, я побежал.