Елена Басалаева – Братство (страница 17)

Назад она шла радостная, и ей по-прежнему казалось, что новенькие белые кроссовки едва касаются земли. Но вместе с этой щемящей радостью в душе появился вопрос: что это была за чаша, к которой все подходили с таким благоговением, какой в ней заключён секрет, ещё больший самого праздника Пасхи?

Она робко повернула ключ в замке, надеясь, что Денис и ребятишки давно спят. Но муж сидел на кухне с включённым светом.

– Как погуляла? – полушутливо спросил он.

– Что? – не поняла Соня вопроса,

– Отдохнула как? – спросил Денис уже более строго. – Вино не пила?

– Не-ет, – улыбнулась Соня. – Какое вино? Вот, яичком угостили.

– Что вы там делали?

– Пели песни… Ходили вокруг церкви. Потом зашли внутрь. Поп кричит: «Христос воскрес!», а мы ему – «Воистину воскрес!» Ну, и что ещё… Пели, молились…

– Ну ладно, – примирительно сказал Денис. – А то я слышал, что в церкви кагор пьют, да ещё из одной чашки. Я против этого. Антисанитария. И иконы целовать не надо.

– Понятно, – с той же робкой улыбкой кивнула Соня, ощущая знакомый холодок внутри.

***

С той самой службы она почувствовала, что должна скрывать от Дениса всё связанное с церковью. В одно мгновение ей стало ясно, что муж не одобрит и не поймёт её радостного чувства от общей молитвы, волшебства крёстного хода вокруг ночного храма. А сама Соня уже не могла и не хотела отказаться от этого. Она узнала, что обряд, когда все подходят к чаше, называется причастием, но почему-то не решалась произнести это слово даже внутри себя – оно казалось ей слишком священным. Из нескольких сайтов о христианстве она выбрала один и стала самым внимательным образом читать о том, что такое причастие и как нужно подготовиться к нему.

Соня безошибочно ощущала, что именно эта серебряная чаша с неизвестным напитком внутри должна дать всей церковной службе, а, может, и всей человеческой жизни какое-то новое наполнение, неизвестный до сих пор смысл. Чем дольше Соня читала о причастии, тем больше наполнялась уверенностью, что именно оно поможет ей почувствовать себя в полной мере живой, живой навсегда, и преодолеть преграду, которая всё-таки существовала между Соней, чего-то не знающей и не понимающей, и той милой женщиной в белом платке, которая просто так подарила ей пасхальное яичко.

Соня стала вспоминать всё дурное, что совершила за свою молодую жизнь, и записывать в особую тетрадь, которую прятала под матрацем. Первыми ей вспомнились скверные слова, которые в запале ссоры она бросала Витьке и матери – эти слова на самом деле предназначались отцу, но отца она боялась, и поэтому кидалась гнилью в тех, до кого было не так страшно дотянуться. Затем Соня стала вспоминать, как однажды, уставшая от пьянок и скандалов, пожелала смерти родителям – обоим, потому что уже понимала, насколько сильно и болезненно мать и отец связаны между собой. Она оживила в памяти ещё большое число грехов, начиная от утаённой двойки по физике и заканчивая мелким предательством по отношению к однокурснице. Но одну вещь Соня никак не могла признать за грех, хотя статьи на сайте не оставляли в её греховности сомнений – свою связь с Серёжей, самозабвенную любовь к нему, благодаря которой она старалась быть хорошей и прикипела душой к английскому. Если все другие грехи ей было легко признать, то здесь она словно вступила в диалог с самой собой. И её второе «я», не очарованная церковной службой, трезвомыслящая, рациональная Соня, убедительно говорила, что первая любовь ведь бывает у всех, что это – самое святое у человека в жизни, и тут не в чем каяться, надо только благодарить небеса за то, что она была. Соня начинала ощущать смутную вину за то, что с Денисом никогда не чувствовала такого восторга, как с Серёжей, и, чтобы избавиться от этого гнетущего ощущения, нарочно подходила к мужу, целовала и гладила его.

– Что это с тобой? – удивился как-то Денис, привыкший с сдержанности жены. – Ведёшь себя, будто где-то напакостила.

– Ну что ты, – усмехнулась Соня, скрывая испуг.

– А в чём тогда дело?

Он смотрел пристально и прямо, и Соня неожиданно для себя решилась сказать:

– Давай крестим Данилу с Дашкой. Позовём в крёстные моего брата.

– Нет. Я против того, чтобы наших детей крестили.

Соня будто ударили в спину – несильно, исподтишка.

– Почему?

– Как тебе сказать… Попы в церкви навязывают своё видение. Что хорошо, что плохо. Я хочу своим детям сам это рассказать. Чтобы я был для них авторитетом, а не какой-то поп.

– Может, просто подождём, когда они подрастут? – с надеждой спросила Соня.

– Подождём, – снисходительно сказал Денис. – Со временем ты увидишь, что я прав.

Соня призналась себе, что её уже давно стала раздражать эта постоянная правота мужа, которую он сам утверждал за собой. Несколько раз ей до физической боли начинало хотеться, чтобы он оказался неправым. Чтобы сверху над ним появился кто-то более знающий, более авторитетный, к кому Денис мог бы прислушаться и чьё мнение поставить выше собственного – или хотя бы рядом с ним. Но такого человека, похоже, не существовало. Даже свёкор не годился на эту роль: муж относился к своему отцу вроде бы уважительно, однако в важных вопросах не советовался с ним. Он вообще не спрашивал никого, и теперь Соня поняла, что в этом крылось нечто страшное.

«Ведь он же сам себе бог, – подумала как-то она, глядя на сидящего за компьютером мужа. – И друзей у него нет. Есть знакомые, но нет друзей».

«А у тебя?» – спросил её ироничный голос изнутри.

«Я хотя бы это понимаю», – ответила она.

Когда тридцатого мая Денис уехал к родителям сажать картошку, Соня провожала мужа до подъездной двери и, обнимая на прощание, вдруг почувствовала к нему жалостливую нежность. Ей пришла мысль, что на самом деле Денису жить гораздо страшнее, нежели ей. Почему – объяснить было невозможно.

«Когда-нибудь он тоже научится доверять не только себе», – успокоила себя Соня и поскорее поднялась наверх – ребятишки в любой момент могли проснуться.

Конечно, она заранее уточнила, что литургия, главная церковная служба, начинается с девяти. Что на исповедь лучше прийти вечером, но, если это сложно, то подойти к священнику (женщина в церковной лавке всегда говорила «батюшке») можно и с утра. Соня давно записала всё, чем грешила, на листок, но могла бы спокойно отправляться на службу без него: всё совершённое зло слишком хорошо осмыслилось и отпечаталось в памяти. Её останавливало только одно: собственные дети. Вначале она подумала попросить маму приехать и посидеть с маленькими. Но в последний телефонный разговор мама снова жаловалась на отца, говорила, что он, как маленький, съел все конфеты в доме, подчистую уничтожил даже сахар в сахарнице и вообще всё больше становился ребенком по разуму. Соня знала, что мать не откажет, приедет к ней, но будет взвинченной или станет бесконечно рассказывать о вымотавшем ей душу муже да ещё о Сашке, которого «вконец допекла» ненавистная матери Оксана.

«Как-нибудь справлюсь. Сейчас все эти разговоры нельзя пускать в душу», – твёрдо решила Соня.

Утром дети проснулись тихо, без криков. Соня заранее приготовила одежду и для себя, и для них, вышла на улицу без пятнадцати девять.

Человек в храме оказалось немного – едва ли три десятка, ровно на один класс школьников. Тусклый мужской голос что-то читал, периодически восклицая: «Аллилуйя, аллилуйя, аллилуйя, слава тебе, Боже!» Ровно в девять на приступок вышел темноволосый молодой человек с широкой алой лентой через плечо и провозгласил:

– Благослови, владыка.

Невидимый пока «владыка» ему тут же ответил:

– Благословенно царство отца, и сына, и святого духа.

И тут же в правой части храма появился худой чернобородый батюшка, которого Соня уже видела на Пасху. Разложил деревянный столик, который звонко брякнул о мраморный пол, расправил на нём кусок малинового бархата и, повернувшись к группке собравшихся около него, молитвенно сложил руки на груди.

Соня дёрнула было коляску с притихшими детьми, потом откатила её обратно. В надежде увидеть какую-нибудь помощь она оглянулась назад, к широким деревянным скамейкам, и увидела сидящего там благообразного старика в светлых льняных штанах и белой рубахе. Преодолевая стеснение, Соня подошла к нему, кротко поздоровалась:

– Мир вам.

– Спаси Господи, – ответил старичок слегка удивлённо, и по тону его голоса Соня поняла, что не совсем угадала с паролем.

– Вы не могли бы…подержать моего ребёнка? Пока я пойду на исповедь… Я постараюсь быстро. Мне бы только одного…

– Давай обоих, – сказал старичок. – Если расшумятся, вытащу. Посидят тут, на лавочке, поиграют.

Соня передала ему коляску и, полная благодарности, коротко поклонилась.

– Иди вперёд, – подтолкнули её в очереди.

Перед Соней оказалось всего два человека, которых чернобородый священник отпустил слишком быстро.

– Имя? – услышала Соня над собой требовательный голос.

– София. Двадцать четыре года. Знаете, я в первый раз…

– Не спешите. Говорите всё, что подготовили – и помните, что вы говорите Богу.

Голос батюшки уже показался Соне теплее, и она почти без смущения начала рассказ. У неё возникло чувство, что всё былое, о котором она вспоминает, больше не имеет к ней отношения. Она словно рассказывала о ком-то другом, кто назывался ею, Софией Бавиной, в прошлом, а теперь уже не существует.