Елена Басалаева – Братство (страница 16)

– Мы с вами будем разговаривать, много разговаривать и гулять. Мы будем много времени проводить вместе, и постараемся всегда понимать друг друга, – обещала Соня детям, и те всем своим видом демонстрировали, что осознают всю важность материнских слов.

Соня не заметила, как рядом с ней будто из-под земли вырос замшелый мужик с кирпично-красным лицом. Она инстинктивно отшатнулась, но дядька, похожий на только проснувшегося после зимы лешего, неожиданно звонким и приятным голосом вопросил:

– Хорошие ребятишки! Твои?

– Мои, – улыбнулась Соня.

Прохожий довольно покивал и удалился в глубь парка, больше не произнеся ни слова.

– Это дяденька леший, – шутливо объяснила Соня детям, провожая взглядом незнакомца в брезентовой куртке. – Смотрите, он пошёл будить деревья.

Данил и Дашка послушно глядели туда, куда показывала пальцем их мать. У мальчишки глаза были меньше и насыщенней серым цветом, чем у сестры, пушистые ресницы гуще, волосы и брови потемнее. У Дашки глаза на солнце отливали яркой голубизной, вместо бровей – две почти прозрачные полоски, из-под шапочки выбивалась молочно-белая прядка.

– Эх вы, люди-человеки! – обняла коляску Соня, склонившись перед детьми на колени. – Дал же мне вас бог… Вместе с вашим отцом, – поспешно прибавила она.

На другой день Денис отпустил её в парикмахерскую. Стрижку сделали быстро, и Соня, пользуясь редким случаем, решила немного прогуляться в одиночестве. Она зашла в соседний квартал, где располагался высокий белый храм. В ясном бирюзовом небе золотился верхний купол с узорчатым крестом, а пара других куполов, поменьше, венчали две белые башни и казались пламенем зажжённых свечек.

Внутри храма мыла шваброй пол крепкая тётка, немного похожая на акушерку, которая принимала на руки Дашу с Данилом.

– А вы… работаете? К вам можно прийти? – неумело подобрала слова Соня.

– Конечно, приходите к нам, – сказала уборщица Соне, опершись на швабру, как сказочная старуха на клюку. – Приходите.

– Когда? – сорвалось у Сони с языка.

– Исповедь-то? В шесть вечера. Служба вечерняя в пять, исповедь в шесть. Отец Михаил и с утра исповедует, когда литургия, а отец Виктор это не любит. В крайнем случае на проскомидии. А вообще говорит, заранее надо. Так ведь лучше, да?

– Да, – машинально ответила Соня, соглашаясь с туманной старухиной речью.

Дома Денис встретил её строгим вопросом:

– Почему так долго?

– Я… немного погуляла. Ты не говорил, во сколько вернуться.

Денис заложил руки в карманы, и, нервно раскачиваясь, стал объяснять:

– Если я говорю «вернись сразу», это надо слышать как «вернись сразу». Почему я обязательно должен регламентировать всё по минутам? Мне надо на работу. Я прошу делать, как было сказано. Прошу. Это понятно?

– Прости, – искренне извинилась Соня.

***

Соня в этом году ждала Пасхи в разы больше, чем новый год, свой или детский день рождения. Она за две недели сказала Денису, что хотела бы пойти в храм на ночную службу, и внутренне замерла, ожидая его ответа: муж мог бы и не согласиться, ведь приходилось просить его остаться ночевать одному с детьми. Соня была готова ко всему: что Денис вовсе её не отпустит, что скажет попросить вначале мать, что разрешит отлучиться не больше, чем на час. Но он снисходительно улыбнулся и сказал:

– Ты у меня такая хорошая. Другие жёны просятся на вечеринки, а ты – в церковь. Ну что, конечно, иди.

– А дети? – обеспокоенно спросила Соня. – Они, правда, по ночам уже практически не просят есть… Но я оставлю в бутылочках молоко, ты покормишь, если что…

Денис нахмурился:

– Это мои дети. И я с ними справлюсь всегда. Не думай обо мне.

Перед тем, как уйти, Соня приготовила суп, вымыла пол в коридоре, поставила в холодильник бутылочку со свежим молоком. Ей никак не могло повериться, что Денис отпускает её так легко. Она полностью убедилась в том, что идёт на праздник – на тот, который хочет – только тогда, когда за ней с металлическим шорохом закрылась подъездная дверь. Майская ночь встретила Соню нежной прохладой, обняла свежестью. Дневные звуки и запахи отступили в глубь улиц, во влажной чернеющее пространство дворов и парков. Но тишина вокруг не была мёртвой: она вся казалась наполненной ожиданием чего-то незнакомого, поначалу страшного в своей таинственности.

Соня, одетая в белую, хотя и застиранную до серости куртку, в чёрный бархатный, как у школьницы, сарафан, сделала несколько шагов по угольно блестящему асфальту – и не удержалась, побежала, чувствуя себя невесомой, сбросившейся все житейские обязанности.

Вся площадь вокруг храма была осиянной огнями. В начале ведущей к самой церкви аллее стояли одетые в чёрную форму полицейские. Соня слегка кивнула им и на секунду задержалась, ожидая, что ей могут задать какой-нибудь вопрос. Но вопроса не последовало, и она, прижимая к груди заранее купленную красную свечку, прошла к светлому храму, блестевшему золотыми дугами сводов.

Людей снаружи было немного: те, что стояли у ворот, производили впечатление чужаков, случайно оказавшихся в эту ночь возле церкви. Внутри народа оказалось больше, но гулкое обширное пространство храма было заполнено лишь в первой половине, ближе к алтарю. Недалеко от выхода пустовали стоящие вдоль стен скамейки. Возле толстой квадратной колонны, на двух сторонах которой висели незнакомые Соне иконы, стояла укутанная в серый платок бабушка.

Соня решилась пройти поближе, чтобы разглядеть, кто был нарисован на двух боковых иконах рядом со входом в алтарь. Но только она остановилась посреди храма, как размеренный речитатив прекратился, высокий женский голос умолк, и вместо него через секунду послышался растянутый шёпот:

– Вос-кре-сение твое, Хрис-те спа-асе, ан-ге-ли поют…на не-бе-си, и нас на зем-ли сподо-о-оби…чистым серд-цем…те-бе сла-а-авити…

Эти же слова произнесли второй раз, а потом третий, всё чётче и громче. Соня угадала, что после них должно начаться основное действо, но никак не думала, что толпа, обступившая её теперь со всех сторон, вдруг качнётся и поплывёт широким потоком к главному входу.

Народу внезапно прибыло: Соня удивлялась, откуда вокруг неё в считанные минуты оказалось столько людей – все они будто успели спуститься с воздуха. Были среди них сосредоточенные, выпрямленные, будто церковные свечи. Были две или три семейные пары, державшие за руку семи-десятилетних детей. Был и весёлый, пьяненький народ – у нескольких парней Соня заметила в руках бутылки.

Толпа выплеснулась на улицу, в ночную сырость, двинулась вокруг белой громадины храма.

– Красивая церковь, – услышала Соня над собой хрипловатый голос.

– А? – повернулась она вначале не в ту сторону.

– Церковь красивая, говорю, – пробасил мужчина в солидном пальто и кожаной кепке. – Наконец что-то построили для народа на наши деньги.

– Наконец, – рассеянно согласилась Соня: её собственные мысли были совсем о другом.

– Христос воскресе! – торжественно провозгласил чернобородый священник, поднявшись на крыльцо к запасному выходу храма.

– Воистину воскресе! – нестройно крикнула толпа.

– Христос воскресе! – повторил священник снова, как будто пытаясь убедить в этом тех, кто ещё не верил.

– Воистину воскресе! – раньше многих откликнулась Соня.

Людской ручей доплыл до центральных ворот храма, и после троекратного пасхального приветствия ринулся внутрь.

Грянула музыка, запели женские и детские голоса, но Соня первое время не могла разобрать никаких слов, кроме «Пасха» и «радуйся».

– Христос воскрес, – женщина в белом платке мягко окликнула Соню и протянула ей пёстрое яйцо.

– Воистину воскрес, – прошептала Соня, сожалея, что ей нечего отдать взамен.

Служба шла своим ходом: после радостных выкликов и песен началась монотонная часть, люди часто заносили руку для крёстного знамения, и Соня вместе со всеми молилась «о вышнем мире», «о благосостоянии божиих церквей», «о святем храме сем», «о плавающих, путешествующих, недугующих, страждущих, плененных», и особенно искренне – «о избавитися от всякия скорби, гнева и нужды». Слушая повторяемое «Господи, помилуй!», Соня думала, что никогда до сих пор не ощущала себя живущей вместе со всеми. Она впервые увидела внутренним взором, что раньше постоянно была одна. Когда в детстве делилась секретами с Витькой, когда стряпала с мамой пироги, даже когда засыпала днём в объятиях ненаглядного Серёжи. Она всегда боялась доверять, боялась быть вместе по-настоящему, остерегаясь, что хрупкая нить близости, протянувшаяся между ней и другим человеком, оборвётся, и она снова окажется в ледяном одиночестве, от которого лучше на всякий случай не отвыкать.

Но сейчас ей было тепло, было сладко, и не думалось ни о Денисе, ни о детях, ни о родителях: существовали только те люди, которые пели, кланялись и молились вместе с ней. Соня чувствовала себя слитой с ними накрепко, и это окрыляющее чувство единения длилось долго, но, однако, всё-таки кончилось, когда прихожане стали один за другим подходить к серебряной чаше. У Сони мелькнула мысль попробовать напиток из ложки вместе со всеми, но необыкновенная торжественность, которая была связана с этим незнакомым обрядом, остановила её. Соня почувствовала, что больше, важнее этой чаши уже ничего не будет, что служба скоро закончится, и, хотя ей не хотелось уходить из тёплого, пахнущего воском и душистой смолой храма, она понимала, что сейчас настало время возвращаться домой.