Елена Басалаева – Братство (страница 15)
Полуночную «Цирцею» Соня читала тоже во тьме, и едва не вскрикнула от изумления, когда Стивену привиделась мать. Соня была уверена, что как раз её Стивен и ждал всё это время, от неё и жаждал исцелиться. Мать услышала вопль сына и вернулась к нему с того света.
Соня поднялась в волнении, прервала чтение, чтобы как-то осмыслить это странное слово «покайся», идущее прежде «люблю». Ничто толковое не приходило в голову, и она продолжила читать уже при свете на кухне, налив себе стакан холодной воды – от чая пришлось отказаться, потому что шумом включённого чайника можно было разбудить детей.
Соня не спешила перелистывать страницу, думала. «Покайся!» О силе этого слова свидетельствовало то, что Стивен его не вынес. Осыпав мать грязной бранью, он ударил ясеневой тросточкой по люстре, и признак исчез в синем пламени, не смея больше тревожить самолюбивую душу Дедала. Но Блум всё-таки увидел в Стивене сына, нашёл своего давно потерянного Руди. Блум протянул Дедалу руку помощи, и Соня вновь обрела надежду на то, что оба героя перестанут, как заколдованные, ходить по бесконечным городским улицам.
***
Назавтра Денис сказал ей утром:
– Ты такая бледная, не высыпаешься? Дети разбудили?
– Нет, просто что-то разволновалась, – поспешно ответила Соня, нисколько не желая рассказывать этому неблизкому человеку о пережитом.
Денис задумчиво взял её исхудавшую за последние месяцы руку в свою.
– Тебе нужно немного отдохнуть. Сходить на причёску, на маникюр. Кстати, я, по-моему, не видел у тебя приличный маникюр. У меня есть знакомая, хороший мастер, и берёт недорого. Запишу тебя к ней, это сразу тебе поднимет настроение.
– Ну что ты, – Соня ощутила липкий стыд, будто ночью не читала втайне книжки, а пила водку или занималась чем-то ещё более непотребным.
– Когда у меня была первая девушка, я вас не знал. В смысле, не знал женщин. Я только приехал в город, и мне нужно было устраиваться, а тут завязались отношения… В общем, я делал много ошибок. Сейчас я многое изучил, в том числе в плане психологии. Тебе нужно развеяться. Сходишь в салон. Я скажу, куда и дам, сколько нужно.
Соня, не смея спорить, приняла пару купюр и записалась в салон на следующий же вечер. Сама бы она, пожалуй, покрасила ногти в розовый или бледно-оранжевый цвет, но рассудила, что если Денис дал ей деньги, то и подарок он сделал себе. Так было с отцом: каждый раз, когда он вручал им с братьями конвертики на новый год или день рождения, то прозрачно намекал, что нормальный школьник потратит эти деньги на тетради, ручки, сумку для обуви – в общем, нужную вещь к школе. И если покупалось что-нибудь неполезное (например, однажды Витька взял в магазине маленький термос), отец высмеивал эти приобретения и заявлял, что в такие годы позорно впадать в детство, причём «такой» возраст наступил для Сони и братьев уже лет с десяти.
Пока мастер колдовала над её ногтями, делая скромный французский маникюр, Соня думала сначала о том, любит ли Блум свою жену Молли, а потом – любит ли её саму Денис. Ответы на оба этих вопроса получались как будто утвердительными, но это была настолько разная любовь, что Соня не могла определить, какая из них настоящая. И всё-таки голос её сердца говорил, что Блум любит сильнее, потому что он знал об изменах Молли и всё-таки её прощал.
Остаток «Улисса» Соня проглатывала жадно, всё ещё надеясь на то, что Блум и Стивен обретут друг друга. Но Дедал ушёл и во второй раз – ушёл просто так, в никуда, выпив на дорогу чашку какао. Ему протягивали руку вначале мать, потом отец – Блум в образе отца, и если первый отказ ещё можно было списать на испуг и растерянность, то в отцовскую руку Дедал попросту плюнул. С этого момента Соня больше не делала попыток оправдать Стивена, хотя и, к собственному ужасу, продолжала его понимать. Он выбрал мир – хаос, в котором нет ничего, кроме многоликих порождений самого себя. Выбрал мешанину из обрывков книг вместо хоть одного разговора по душам, вместо попытки шагнуть выше и взамен книжного знания обрести сердечное. Одного не могла понять раздавленная джойсовской книгой Соня: почему Дедал так ненавидел бога, в которого не верил? Почему он всё время рассуждал и спорил с другими о нём, якобы несуществующем? А, может быть, не только он, но сам Джойс, прикрывающий словесной игрой зияющую пустоту собственной души?
Эти мысли так мучили Соню, что однажды мартовским вечером она решила спросить у Дениса:
– Ты веришь в бога?
На его скуластом широком лице мелькнула едва уловимая усмешка:
– В какого именно? В Одина, в Перуна, в домового?
Соня вспыхнула, почувствовав себя оскорблённой:
– Я нормально спрашиваю… В настоящего бога.
– Что есть нормальность? – вопросил Денис. – Это иллюзия. Малыш, на самом деле, возможно, ничего не существует. Нет меня, нет тебя, нет этого мира. Мы играем в игру, мы условились думать, что всё это есть. Я пишу программы. Как ты думаешь, они есть?
– Есть, – пожала плечом Соня.
– Их нет. Я стираю код, и программы больше не существует.
Денис взял её за руку, как он делал всегда, желая утешить или взбодрить, но на сей раз Соне был неприятен этот снисходительный жест, и она высвободила пальцы.
– Пойми меня правильно, малыш. Я тоже, как все, хожу в тумане и не знаю ничего. В том мире, в котором мы сейчас…скажем так, есть ты, есть дети, есть мой начальник Алексей, всё понятно и чётко. Но существует много других миров. Один умный человек говорил мне, что всё вокруг – сон Будды.
– Сон бога? – переспросила Соня.
– Будда – не бог, – покачал наставительно пальцем Денис. – Тебе будет сложно это понять. У тебя много школьных знаний, но это другое. В доброго бога на небесах могут верить только примитивные люди. Всё на самом деле сложней: есть много реальностей, много богов. В эти вещи тебе пока лучше не углубляться, но потом я тебе расскажу. В духовном мире много неприятного.
– Откуда ты знаешь? – спросила Соня раздражённо. – Ты что, его видел, этот духовный мир?
– Я видел многое, – Денис посмотрел на неё строгими холодными глазами. – В основном во снах.
– А я – не сон, я существую, – Соня произнесла это тихо, скорее не для Дениса, а для самой себя.
Глава 4. Пасха
Рассыпался в халвичную крошку грязный снег, леденели и вновь оттаивали трубы водостоков, отворялись в стылом небе синие оконца – наступала весна. Зимой Соня гуляла с детьми редко, в особенно морозные дни просто выносила их по очереди в коляске на балкон: сегодня одного, завтра другого. Сейчас, в разгар солнечного марта, Дашке с Данилом исполнилось по пять месяцев, отступили долго мучавшие детей кишечные колики, и Соне казалось, что её дети, как бледные ростки посаженного на окошке лука, сильнее и сильнее тянутся к солнцу.
Соня любила весну до дрожи, до звона в крови. Ещё в третьем классе она завела себе традицию с первого марта отмечать, на сколько прибавляется день, соблюдала её несколько лет и потом забросила. А теперь неожиданно вспомнила, снова стала записывать даты в тетрадку и на день весеннего равноденствия украсила её свёрнутым в улитку солнечным диском, робко выпустившим четыре коротких луча.
К апрелю свёкры сделали подарок – перечислили деньги на покупку парной прогулочной коляски. Соня стала гулять с детьми вечером по всему микрорайону. Ей наскучивало катать коляску по большим улицам, по одному и тому же маршруту мимо булочной, детского магазина, маленького скверика. Соня стала заезжать во дворы, в переулки, искала новые места, впечатления. Весна чудилась ей и в пьянящем запахе бензина, и в звоне проезжающих мимо трамваев. Соня особенно радовалась, если дети, разморённые на свежем воздухе, мирно засыпали, и ускоряла шаг, чтобы пройти по городу как можно дальше. Однажды Соня добралась до старого парка на Грунтовой улице, которую во всём Красноярске называли Бетонкой, и выдохнула от восторга, увидев, какие там растут огромные, подпирающие макушками небо, тополя. Соня толкнула коляску в глубь парка, добралась до полуразрушенной скамейки. Земля тут была ещё подмёрзшей, рыхлый снег лежал островками, а на обнажённой стылой земле повсюду, куда хватало глаз, валялись презервативы, расквашенные пачки от сигарет, стеклянные и пластиковые бутылки. Но Соня не замечала мусора и неухоженности, не пугалась безлюдности места. Она видела только весну, и в порыве нахлынувшей радости вынула из коляски Дашку и высоко подняла её в воздух.
– Живём! Живём, доченька! – засмеялась Соня.
У неё кружилась голова, хотелось есть, потому что с утра не было аппетита и получилось только выпить чашку кофе, но Соня тискала детей, обнимала их, расцеловывала им пальчики, чего не делала, кажется, с самого роддома. Маленькие круглые лица Данила и Дашки стали казаться ей уморительно серьёзными, и Соня вдруг ощутила, что уже совсем скоро дети перестанут быть пассивными бессловесными существами – они пойдут своими ногами, заговорят, будут слушать её, будут рассказывать, что с ними происходило.