Елена Басалаева – Братство (страница 14)
– Молодец мамочка, настроилась на позитив, – похвалила её врач.
Анестезиолог, назначивший Соне эпидуральную анестезию, был совсем молодой и очевидно боялся ошибиться с дозой. К тому же из разговора медперсонала Соня поняла, что в больницу с часа на час ожидается какая-то проверка, и все переживают, не обнаружат ли каких-нибудь нарушений, не найдут ли, за что оштрафовать. Страхи молодого анестезиолога показались ей до того смешными, что она решила успокоить парня, потрепав его по руке:
– Всё будет хорошо. Не волнуйтесь.
***
Соня была в полном сознании, чувствовала, когда ей разрезали живот, всё слышала и понимала и словно бы даже наблюдала за собой со стороны. Казалось, будто бы стало две Сони – одна, до пояса онемевшая, лежала на операционном столе, а другая, ловкая и быстрая, успевала отмечать все мелочи, происходящие вокруг.
Ликованию молодой матери не было предела, когда ей показали вначале мальчика, потом девочку – оба они были красные, ревущие, воинственно махали ручонками.
– Это будет Данил, а это – Даша, – сказала Соня вслух, рванувшись к детям. – Спасибо вам всем большое!
– Э, э, мамочка, погоди переворачиваться! – осадила её пожилая стриженная ёжиком акушерка. – Тебе лежать надо. Мы твоих деток пока взвесим, измерим.
– С-спасибо всё равно, вы такие хорошие вс-се! – не могла молчать Соня, которую внезапно начало потряхивать в ознобе.
– Эх как тебя колбасит! – покачала головой акушерка. – Это гормоны, девонька. Они в обе стороны скачут. Потом может всё и в чёрном цвете показаться.
Ещё шесть дней Соня провела в больнице. На третьи сутки её с малышами перевели в обычную палату, где уже лежала нерусская девочка – совсем молодая, девятнадцати лет, с сыном-первенцем. Соня на удивление быстро разговорилась с соседкой: они рассказывали друг другу про своих родителей, про детство, вспоминали разные смешные случаи. Потом соседка, оставив на прощание в подарок контейнер с варёным мясом, уехала, и Соня осталась одна. С отъездом соседки усталость и недосып стали проявлять себя сильнее, но больше всего Соня невзлюбила кормление. Ей было больно и неприятно, и она поражалась тому, как маленькие существа, не имеющие ни одного зуба, смогли поранить её соски до крови. Соня была готова не спать и укачивать сына с дочкой на руках, лишь бы не давать им грудь, не испытывать чувства, что вместе с молоком из неё по капле вытекает жизненная сила.
Дома Денис хлопотал около детей, купил подушку для кормления, игрушки, салфетки, шампунь, без конца спрашивал, всё ли хорошо с Данилом и Дашей, и будто не замечал Соню. Она скоро почувствовала себя ненужной, и самое страшное было в том, что Денис предупреждал обо всём заранее. Ведь он же всегда говорил, что главное в жизни – дети! Соня хотела стать матерью, но никогда не думала, что превратится для своего мужа, которого она поспешно назначила близким человеком, в
Однажды при слабом свете ночника Соне показалось, что личико её месячного сына искривлено в садистской улыбке и, причмокивая губами, он тянет к ней свои ручонки, желая высосать из матери кровь. Она тихо вскрикнула от ужаса, схватила ребёнка в охапку и выскочила с ним на кухню, с закрытыми глазами щёлкнув там выключателем. При ярком свете младенец снова обрёл человеческие черты. Он надсадно кричал, но Соня не могла заставить себя дать ему грудь, и сунула в рот мальчику большой палец, чтобы он унялся хоть ненадолго. Ей казалось, что стоит только позволить этому существу, которое и без того отняло у неё внимание Дениса, прикоснуться к её соскам, как оно без сожаления выпьет у неё кровь до капли.
С того дня Соня стала сцеживать своё молоко и кормить детей из бутылочки. Денис и свекровь ругали её, но она ссылалась на боль и твёрдо заявила, что не может иначе.
А мама, хоть и говорила по телефону ласковое «доченька», день ото дня напоминала Соне о том, что та бросила её с отцом наедине:
– У тебя, конечно, семья теперь своя, некогда тебе… А он же закодировался опять и злой, как чёрт… Всё ему не так. Тарелку метнул по столу – думала, разобьёт… Ты была, Витька был, он вас хоть немного стеснялся. Ну, что поделать, выросли вы теперь, ушли…
Мама открыто ни в чём не обвиняла Соню, но от её тихой жалобы становилось не по себе. Идти к родителям Соня не то, что не хотела – не могла. Слишком мало у неё оставалось сил для того, чтобы слушать отцовские придирки, видеть вечную неустроенность родного дома.
Витька приходил в гости дважды, и во второй раз от него явно тянуло перегаром. Соня ничего не сказала ему об этом, только через полчаса выпроводила, сослалась на усталость и дела, а, закрыв за младшим братом дверь, не заплакала – разрыдалась.
– Не пей, не пей никогда, сыночек, Данилушка, – заикаясь от слёз, горячо шептала она сыну. – И ты, Дашенька. Никто. Никогда, – заклинала она детей от злой напасти, укравшей её детское, а, может быть, и взрослое счастье.
Соня долго размышляла, позвать ли в гости коллегу, преподавательницу русского и литературы, с которой они довольно тепло общались в школе. В конце концов она решила ограничиться перепиской в Ватсаппе. Соня почувствовала, что, если пригласит эту знакомую домой, то не удержится и выльет на неё всю накопившуюся в душе грязь, а потом будет стыдиться смотреть ей в глаза. Она остро жалела о том, что умерла бабушка, отцова мать: сейчас Соне казалось, что только она, которую сам папаша называл старой ведьмой и греховодницей, могла бы понять всё на свете, не осуждая – и страшные сны с младенцами-вампирами, и жгучую ревность к мужу, и желание бросить эту отчего-то чужую и холодную квартиру, уехать куда-нибудь в глухую деревню – хоть даже и с малыми ребятами. Зимой греться там у печки в чьём-нибудь гостеприимном доме, а летом ходить по дорогам, просить милостыню.
Денис уходил по утрам в восемь, возвращался в семь вечера, а в промежутке между этими часами у Сони не было никого. Если раньше Денис изредка приводил к себе приятелей, то сейчас он уверенно заявлял, что чужие малышам пока что не нужны: шумят, принесут микробов. Соня старалась прилежно исполнять всё, что нужно делать хорошей матери: кормила, массировала животики, гуляла, пела песенки, покупала новые игрушки. Её уже перестали мучить кошмары, дети на пятом месяце жизни стали спать больше и давали ночной отдых, но особенной радости Соня всё равно не ощущала. Вместо неё было чувство долга, ответственности перед слабыми, зависящими от неё существами, и громадная усталость – не только от недосыпа и недоедания (Соня часто не успевала готовить для себя днём), но и от кажущейся бессмысленности происходящего.
От одиночества спасали книги. Соня приспособилась кормить одного ребёнка, покачивать ногой кроватку со вторым, а свободной рукой свайпить страницы в электронной читалке. Перечитав за месяц «Сагу о Форсайтах», она случайно наткнулась в интернете на знакомое со студенческих времён имя – Джеймс Джойс.
Соня вспомнила когда-то прочитанные рассказы из книги «Дублинцы», и, без усилий воскресив в памяти их сюжеты, испытала странное ощущение – желание искать сочувствия у книжных героев. Ей стало упрямо казаться, что не кто иной, как писатель Джеймс Джойс, должен понять её, подсказать, как найти выход из бессмысленной круговерти, в которую превратилась Сонина жизнь за последние месяцы – впрочем, если посмотреть сурово, то и годы.
Она скачала на читалку джойсовского «Улисса» сразу же погрузилась в роман с головой. Стивен Дедал чем-то напомнил ей Серёжу. Соня была стопроцентно уверена, что в детстве Стивен тоже был изысканно вежлив, раним и чувствителен, и мальчишки часто не принимали его в свою игру. Теперь он вырос и стал умным – очень умным! – и научился прятать свою душу за холодностью и горделивостью.
Соне до боли сердечной было жаль Стивена – хмурого, слабого, одинокого, не знающего, что делать с дарованным ему интеллектом, отверженного девушками (по крайней мере, приличными) и друзьями. Временами он напоминал ей уже не Серёжу, а Витьку – брат ведь тоже никогда не любил мыться и нередко бродил в одиночку по набережной или частному сектору, да и выпивал теперь, наверное, тоже «в одного». К Блуму Соня не испытывала такого сочувствия, но и он казался ей неплохим человеком, вполне достойным счастья. Соня сразу решила для себя, что эти двое, Стивен и Блум, непременно должны встретиться, разомкнуть кольцо одиночества, сковавшее каждого из них. Но чем дальше текло повествование, чем гуще становился словесный поток, тем сложнее Соне было продираться сквозь искусственные наносы текста. Особенно в «Быках Солнца», которые (отчасти из-за крика Дашки, у которой резался зуб) Соне пришлось почти перескочить. Многочисленные мерзости, которыми книга была заражена, как стоячая вода микробами, давно перестали пугать Соню – в жизни она видела пусть и не подобное, но нечто очень похожее по внутренней сути. Соня ждала, что сквозь этот жирный пласт житейской грязи, поднятой со дна человеческой души, пробьётся живой родник спасения, и, читая о похотливых фантазиях Стивена или Блума, принимала их как постыдную, но естественную слабость. Куда больше её страшили навязчивые мысли Блума о смерти, о разложившихся под землёй покойниках, чьи тела похожи на творог. Соня в глубине души всегда боялась смерти, всегда искала средство, которое могло бы совершенно её одолеть, и в двенадцать лет после общего наркоза (ей удаляли аппендикс) чувствовала себя победительницей, которая прошла по тонкой границе между бытием и небытием.