Елена Асеева – На перекрестках Мироздания (страница 5)

– Прости… – голос внезапно сорвался на последней букве, так что мне показалось, ей подпела и вовсе моментально смолкшая струна гуслей. А Медуся вдруг резко шагнув ко мне, не просто толкнул в сторону мои пальцы, слегка замершие на его голове, но и словно вошел в объятья. Потому мои руки, торопливо сомкнувшись на его пушистом, мягком теле, обняв, подняли и прижали к груди… Я уткнулась губами в лоб и переносицу, как раз между его двумя крупными медовыми глазами… и тотчас перестала плакать…

Потому как поняла, что в отличие от меня… Медок не предавал никогда, был верен и верил в меня… Он знал и помнил те руки, которые его вырастили, выкормили молоком со шприца, которые впервые с подушечек пальцев дали кусочек пахучего и необычайно вкусного фарша… и никогда их не забывал, даже после смерти… В его янтарно-шафранных глазах светилась лишь радость, что пережитые горести… наши общие с ним горести, наконец, закончились… И теперь никто и ничто нас не сможет разлучить…

– Я тоже рада тебя видеть, знал бы ты, как я тебе рада, – прошептала я… И это были не просто слова, эта была боль моей души, которую я смогла сказать тому, кто меня мог понимать, и кто все эти долгие годы одиночества своим мягким носом, умными глазами и тихим мявканьем поддерживал, не давая впасть в отчаяние…

Эта была радость моей души….

Ибо кто же кроме Медули, меня подбадривающего и помогающего все последние и столь тягостные, болезные годы, должен был меня встретить… встретить после смерти… тут на перекрестках Мироздания.

Глава четвертая

Мы сидели с Медулей долго, я его обнимала, прижимала к груди, целовала между глаз, вроде боясь потерять…

Его, источник моей радости и мою опору… опору в этом неведомом космическом месте… И хотя я понимала, что оказалась за него не в ответе… но сейчас почему-то спокойно принимала и саму эту мысль и произошедшее с нами… Так точно меня простили и я сама отпустила себе эту вину… стоявшую нам обоим жизни.

А впереди, как и над нами с Медком, неподвижно прижавшихся друг к другу, синева небосвода неспешно меняла цвета. И нанесенные тонкой кисточкой голубые, розовые, желтые дымчатые мазки, степенно нагнетали яркость красок, прямо на глазах принимая синие, пурпурные, янтарные оттенки, оттеняясь и тут пухнущими в размерах звездами, наблюдаемыми не только в виде перистых волокон созвездий, но и в форме сияющих красными пятнами светил. И в густой синеве материи, поместившейся в центре Мироздания, где все еще курилось серебристое завихрение, и, попеременно, мигали россыпи нежно-розовых звезд, с длинными пяти-, семи- и восьмиконечными лучами, порой напоминающих фонари на крупной автостраде города, неожиданно стали появляться закручивающиеся по спирали разнообразные геометрические фигуры: круги, квадраты, ромбы, овалы. Их светозарные цвета, также как и сами фигуры, все время сменяли собственную насыщенность, неожиданно полыхая черным с синим отливом светом, затем интенсивно наполняясь сочной зеленью или бледнеющей голубизной. Еще миг и изменившие свой вид длинные островерхие лучи с россыпью по их гладкой поверхности, более темных, редких пятен, блистающих искр, мельчайших брызг, пузырчатых клякс, окрашивались в багряные тона. И с тем изменением центральной материи, покачивались, вибрировали все эти многочисленные голубые, синие тропы и дороги, смыкающиеся между собой, пересекающиеся, наслаивающиеся и тем, будто создающие какое-то кружевное витиеватое полотно… полотно бесчисленного количества путей и развилок… или только перекрестков Мироздания…

Как теперь уже понимала я, указывая на то, что по ним и впрямь кто-то идет, едет, движется, может, даруя кому-то радость столь долгожданной встречи… вряд ли расставания…

Я неотрывно смотрела на этот медленно меняющийся мир космоса и думала о своей жизни, о пережитом, ошибках и моей вине перед теми, кто остался там или уже ушел по этим дорогам Мироздания, иногда мысленно возвращаясь к тому месту, где оказалась после смерти, родительскому дому, источнику моего появления и становления (и чего греха таить, куда не раз мечтала при жизни вернуться) … Попала ли я сюда в силу того, чтобы ощутить особую царящую там радость детства, а может потому, как всегда мечтая жить в деревне, не осуществила собственную мечту, просто-напросто из слабости и желания не обидеть… сперва так жаждущих моего просвещения родителей, потом не соглашающихся там жить мужа и сына. И с тем, наверное, я сама похоронила собственную мечту или даже само счастье, такое хрупкое, колыхающееся, как нити лежащего передо мной Мироздания.

Медуля уже давно присел возле меня на пороге распахнутой в дом двери, распрямив свой пушистый хвост и также неотрывно, как и я, смотрел куда-то вперед, думая, вероятно, о чем-то своем, что вряд ли мог при жизни и даже после смерти понять человек. Может он даже видел что-то, недоступное мне, потому как порой поворачивал голову, его уши едва приметно вздрагивали, точно к чему прислушивались, а то и вовсе он начинал шевелить хвостом, первый признак, что недоволен. В такие моменты, я поднимала руку, гладила его по голове, подушечкой указательного пальца проводила по переносице и улыбалась… Он опять недовольно топорщил свои длинные усы и чуть слышно мявкал, верно поясняя что-то… но я всего-навсего чувствовала волнение кота, понять же его не могла…

Мне, кажется, все то время, что мы с ним сидели, не слышалось никаких звуков… И даже не играли на гуслях, не прилетали слова какой-то до боли знакомой песни, которую хотелось, наконец-то, и полностью вспомнить… И кругом нас плыла тишина, подобная той, что наполняет пространство лесной дали раскинувшейся возле глухой или покинутой деревни… Не то, чтобы это было полное безмолвие, наверное, какие-то звуки насыщали сей безмерный простор, но они слышались столь слабыми, и если я чего, и могла уловить, то очень-очень далекую и тихую капель, не более как начинающегося где-то дождя.

Не знаю, сколько бы мы так с Медком сидели, наблюдая за меняющимися красками Мироздания, обдумывая события нашей разлуки и встречи, если бы он, внезапно, не поднявшись на лапы, шагнул вправо с голубой тропы, стыкующийся с порогом дома, ступив на более темную полосу, притом чуть-чуть качнув хвостом туда-сюда. А секундой погодя, уже направился по ней к углу дома…

Я медлила совсем немного, но когда Медулька повернув голову и взглянув прямо на меня, чуть слышно мявкнул, притом даже не сбавив собственную поступь, сразу поднявшись, шагнула в след него, боясь отстать или только потерять его.

Полоса, по которой мы пошли с Медусей, на мое удивление, была весьма устойчива, хотя под босыми моими ногами все же ощущалась, как она едва вибрирует или ровно дышит, делая неспешный такой вздох, а после такой же медленный выдох.

Мы прошли с Медком до угла дома, а повернув направо, миновали лицевую сторону сруба, когда-то выходившую двумя окнами на центральную и единственную улицу деревни, остановившись на краю черной, непроницаемой пустоты, с которой словно стыковалась его четвертая стена.

Впрочем, стоило нам замереть в шаге от той пустоты, как я поняла, что дом ее не касается… Так как на самом деле мой сруб поместился на краю пропасти… темной… темной… аспидно-черной, без каких либо дымчатых потоков, густой материи, серебристого завихрения, звезд, и даже дорог, наблюдаемо уходящей куда-то вниз, в стороны и, определенно, вверх, смыкая, таким образом, все вертикальное и горизонтальное пространство…

Невозможно было понять, как глубока эта бездна, какова ее ширина или длина, хотя интуитивно она казалась какой-то безграничной и, похоже, бездонной… ощутимо ограничивая один мир от другого. И только на первый взгляд наблюдалась черной, ибо густая подобия какого-то водянистого варева, она неожиданно надувала внутри той тьмы угольно-крупные пузыри, выплескивая из них во все стороны более темные угловатые струи. Кои также моментально надломившись в собственной середине, в образовавшиеся прорехи принимались втягивать не только самих себя, но и излившие их пузыри. И то черное пространство кругом внезапно или только наблюдаемо принималось бурлить, ровно закипал весь этот плотный хаос, выплескивая длинные потоки, фонтанируя мелкими струями, клокоча теми круглыми пузырями, которые в свою очередь пульсировали в тех или иных местах более темными пятнами, а потом, надламываясь, видимо сочились вниз, пожалуй, что стекая в глубины пропасти едва приметной рябью.

Чуждый, тяжелый и затхлый воздух дыхнул мне в лицо, стоило шагнуть ближе к краю пропасти и заглянуть в нее. И тотчас моя голова закружилась, дрогнули в коленях ноги, будто морока этого непонятного места хотела меня схватить и утянуть к себе, туда в глубину бездны… где правил, клубился хаос и совсем не тот, что являлся первоосновой сущего, и выступал как рождение или становился источником перемен, разрушая старое и предоставляя дорогу новому…

О, нет! это был хаос, который все уничтожал… не только красочную материю Мироздания, но и земной мир… тот, что существует наяву… ту самую жизнь, в которой мы родились и которую покинули…

Наверное, этот курящийся хаос и бездна и являлись адом, тем местом, куда попадали души грешников после смерти… Место в котором не просто души подвергались вечным мукам, а в котором исчезали… исчезали в той самой тьме внешней, геенне огненной, только не в пламени или озере, с горящим огнем и серой, а в черной, аспидно-черной тьме…