Елена Асеева – На перекрестках Мироздания (страница 6)
Я тяжело задышала, а дрожащие ноги и вовсе подогнулись в коленях, так что еще мгновение и улетела бы туда вниз… в пропасть… хаос… или только ад, чтобы растворится в том гнетуще-едком воздухе… Однако вдруг, прямо к моей правой ноге ступил Медуля, и прикоснулся головой к моему колену, слегка приподнимая материю рубахи, да принялся ласково тереться о кожу, той своей нежностью, не позволяя упасть, как и наполняя меня спокойствием, уверенностью, что мое место совсем не там, в той чернеющей бездонной и бесплодной пустоте, где в хаосе переваривают души грешников… а, где-то в лучшем месте…
И, как только я об этом подумала, а ноги мои, обретя силы, даровали возможность отступить от края пропасти, как сразу зазвучали гусли… И я не просто их услышала, а точно увидела, своего дедушку среднего роста, крепкого сложения, с почти белыми от старости волосами, бородой и усами, чьи зеленые, поблекшие от возраста, глаза, словно заглянули мне в душу. А секунду погодя, он бряцкнул по всем струнам крыловидных гуслей своими заскорузлыми от труда кончиками пальцев, чуть прищипывая их, и мелодичным бас-баритоном, запел, определенно зовя меня к себе:
– Горькую ягоду все клевал,
Горькую ягоду все клевал.
Горькую ягоду, ягоду калину,
Горькую ягоду, ягоду калину,
Ох, спелую малину…
Глава пятая
Я не решилась уйти из дома, несмотря на то, что Мед настойчиво выходя из него, шел по голубой тропе… несмотря на то, что голос дедушки звал меня вперед…
Но я не могла сказать моему любимому коту про свои страхи…
А он, видя те сомнения, всякий раз, постояв на голубой тропе, возвращался ко мне… итак мы с ним садились на порог входной двери сруба и сидели, любуясь изменениями Мироздания.
Я не могла сказать Медуле… не могла сказать, что боюсь идти вперед, туда, за ним, откуда долетал голос деда, потому как понимаю, если уйду… то больше… Может больше никогда не вспомню сына, забуду его и свою жизнь… такую несчастливую, выпавшими на ее долю страданиями и, одновременно, такую счастливую встречей с моими родителями и моим мальчиком… Ведь теперь я понимала, что если не попала в ад, не упала в хаос, значит место мое в каком-то светлом, хорошем краю, может в христианском раю или славянском Ирий-саду… Месте, где естественно не будет страдания и горя… а значит, я стану счастлива и спокойна…
Получается, я забуду сына…
А как иначе?
Как?
Разве я могу быть счастлива, зная, что не смогла помириться с ним, зная, что он не проводил меня в последний путь… оставшись на Земле с такой ношей…
Об этой ноше я все время думала…
Я почему-то была уверена, стоит сыну повзрослеть, как оно осознает произошедшее с нами, и, почувствовав вину передо мной, будет сожалеть… будет переживать… будет страдать…
Я так думала, даже не знаю, почему… может потому, как хотела, жаждала с ним примириться или просто чувствовала, происходящее с ним там… где-то в земной жизни, явном мире, где он дышит, чувствует, встречает рассвет и провожает солнце на покой… где есть несчастье и счастье, боль и наслаждение, обида и прощение, горе и радость…
И эти мысли, это беспокойство, не давали мне покоя тут, в безбрежном красочном Мироздании, не позволяя встать и тронуться туда, куда настойчиво звал меня за собой Медок…
Порой он поднимался на лапы, шел по голубой тропе, потом резко останавливался и настойчиво мявкал, я тогда качала головой, а порой и отводила взгляд, стараясь делать вид, что не вижу этого. Впрочем, зорко наблюдала за ним, боясь, что, не дождавшись моего согласия, он уйдет один… но Мед не уходил, а вновь возвращаясь, садился рядом на порог…
Как-то, после очередной попытки позвать за собой, Медулька вернулся, и, усевшись рядом, уставился на меня. Он пристально смотрел мне в лицо, исследуя своими янтарно-шафранными глазами, ровно пытаясь прочитать мои мысли или всего лишь ожидая пояснений происходящего, а я вновь отведя от него взгляд в сторону дышащего Мироздания, тяжело выдохнув, произнесла:
– Я не могу пойти, прости, Медуся… Я боюсь, что мне не будет там покоя… а ему… – Я прервалась, сдерживая дрожь внутри себя и глубоко выдохнув, дополнила, думая сейчас только о сыне, – а ему не будет покоя там, не будет покоя на Земле… пока мы с ним не примиримся… Но как? как мы можем с ним помирится… если я тут, а он там…
Не знаю, понял ли меня Медок или нет… но я была уверена, что выслушал очень внимательно и даже чуть слышно, как это он умел, мявкнул.
Я не торопливо поднялась, и, больше ничего не говоря, не задерживаясь негде, направилась через сени и кухню в комнату, а улегшись на диване, уставилась на деревянную полочку, между окнами, где находились фотографии моих родных и на коих они все еще были молодыми и полными сил… Фотографии, оные навсегда запечатлели юного дедушку в военной форме и замершую возле него бабушку, такую грустную, увековечившую страх за его жизнь в своих карих глазах; да свадебный снимок родителей, где в простом белоснежном платьице и негустой вуали, мама, нейлоновой рубашке, папа, сияли в ожидании счастья, что таилось под сердцем первой.
Я так почасту делала, уходила в комнату, ложилась и смотрела на фотографии моих родных, неизменно, думая о своем мальчике. В такие моменты Медуля приходил следом, укладывался рядом, закрывал глаза и начинал мурчать…
– Мой любимый трактор, – полюбовно говорила я и принималась его гладить… К моему изумлению, засыпал под сие неусыпное мурчание не только он, но и я… Правду сказать, обычных снов я не видела, не знаю уж, как Медок… А поперед моего зрения, привычно черного (когда ты закроешь глаза) запускался поток света, закручивающийся по спирали и выпускающий из собственного и вовсе мерцающего центра разнообразные геометрические фигуры: круги, квадраты, ромбы, овалы. Их яркие цвета, также как и сами фигуры, все время меняли насыщенность, неожиданно сверкая желтыми, оранжевыми или зелеными всплесками света, ровно утягивая меня в этот круговорот и наполняя само пространство мягкой игрой гуслей.
Но сейчас я посмотрела на фотографии и почему-то заплакала… и слезы, такие же горячие, как и при жизни, тихонько заструились по моим щекам… Словно часть земного во мне еще была жива… те самые слезы… тот самый сон… те самые чувства и волнения за моего сыночка…
И, скорее всего, именно осознание, что часть моя еще соединена с земным, как и то место, где мы с котом пока находимся… стали внушать мне страх идти за Медулькой вперед, туда, куда звала меня игра гуслей и голос дедушки…
Я глубоко вздохнула и закрыла глаза, чуть слышно сказав:
– Хочу вас увидеть, мамочка, папочка… Простите меня…
Я даже не приметила, как перед моими глазами на черном полотне внезапно появилась мельчайшая горящая искра принявшаяся наблюдаемо мерцать и вроде увеличиваться в размерах. Еще совсем чуть-чуть той пульсации, и уже крупный шар, подобия футбольного мяча, взорвался, выплеснув в разные стороны тончайшие, паутинные лучи, тут уже разнообразной цветовой гаммы… полагаю, что таких красок, которых я никогда не наблюдала на Земле… Впрочем, меж тех невиданных цветов, наблюдались и привычные мне: красные, желтые, зеленые и даже синие… Казалось, взрывы и пульсация горящего шара продолжались, хотя я отвлеклась от него. Ибо стала наблюдать за одним ярко-желтым тоненьким лучиком, который оторвавшись от шара, поплыл в черном пространстве, неожиданно, будто надломившись или просто разломившись на множество частей, и с тем растеряв собственную сочность цвета, принявшись формировать прозрачно-желтые тени людей, животных, растений… Еще совсем немного и некие из тех теней стали казаться мне знакомыми, близкими и такими родными, видимо вышедшими из одного рода… И вслед того послышалась музыка… кто-то мягко тронул струны гуслей и голос дедушки, чуть слышно, проронил:
– Давай-ка, обучу тобе играть на гуслях…
Я мгновенно вздрогнула и тотчас открыла глаза, так словно нырнула в воды прошлого и также стремительно из них выйдя, выудила из собственной памяти, что-то позабытое… не только создание собственного рода, но и что-то очень близкое… предложение дедушки, научиться играть на гуслях, на которое ответила отказом…
Я торопливо села и огляделась… все еще, будучи в знакомой комнате, вышедшей из моего детства… разделенной задней стеной печи, фанерной перегородкой с дверным проемом, чей вход заслоняли ситцевые цветастые шторы и привычной старой мебелью, но только ныне рядом не лежал мой любимый Медулька.
Я нервно обозрела комнату, вроде не просто замершую, но и притихшую, схоронившую какой-либо звук в глубочайшем безмолвие, где все также впритык к печи стояла деревянная кровать на высоких ножках, трехстворчатый, лакированный шкаф, напротив дивана и, по правую от него сторону, большой прямоугольный стол, удерживающий на себе советский телевизор Рубин Ц-201… Заодно приметив, что в комнате наблюдаемо потемнело, так ровно вне дома наступил вечер, притушив яркость солнечного света. Однако, и, вновь внимательно, оглядев комнату я нигде не увидела моего кота, точно он и не вошел в дом, оставшись вне его… может обидевшись, а может, не дождавшись моего согласия идти за ним, ушел один…
Я вдруг испугалась этой мысли и сперва тихо, а немного погодя громче сказала:
– Медуся! Медок! – еще секунды две и я испуганно закричала, зовя моего мальчика… А потом также резво вскочила на ноги… И стоило только мне вскочить, как я услышала звучание гуслей и голос моего дедушки, так будто тот и не затихал, а это просто у меня отключился и включился слух… и он горестно выводя слова песни, пропел: