Елена Асеева – На перекрестках Мироздания (страница 7)

– Я по батеньке плачу вечерами,

Я по батеньке плачу вечерами,

Ох, а по маменьке зарею,

Ох, а по маменьке зарею…

– Мед! – впрочем, даже не вдаваясь в слова песни, закричала я и тотчас кинулась из дома на двор… Я так испугалась, что мой кот ушел, потому и не заметила, как выскочила из дверного проема, ступив обеими стопами ног на голубую тропу… как к тому привыкла…

Но то, что теперь она не пролегала по земле, я поняла лишь во второй момент. Ибо первое, на что обратила внимание, это то, что кругом меня изменились краски Мироздания… И в настоящее время надо мной простирался привычный мне ночной небосвод… Земной небосклон, где сапфировый простор оттеняло сияние звездных светил. Было заметно, как мерцая, меняли колоритность звезды и плывущий от них ореол, легкий, будто дымка, накладывал проседь на сами небеса, неожиданно акцентируя на них более светлые пятна, а то и целые, пролитые вкрапления. Особенно красочно выгибалось на небе созвездие Большая Медведица, своими семью звездами формируя ковш с ручкой. И на этом полуночно-синем небесном куполе обращала на себя внимание одна, очень крупная звезда, горящая желто-металлическим светом… Яркая, без трепетания сияния, словно застывшая или не живая, она внезапно выплеснула в мою сторону поток света, который врезался в землю… в данный момент наблюдаемо темную или только неясно-мрачную, где всего-навсего просматривались отдельные неясные тени, то ли деревьев, то ли построек… Между тем желтый луч света, прихваченный по окоему мельчайшими, голубыми крапинками, войдя в землю, легонечко вздрогнул по всей поверхности, и сразу в нем проявился, неспешно ступающий в моем направлении рыже-белый кот, в блестящей густой шубке, с роскошным воротником на шее, утепленными штанишками на задних лапах и высоко поднятым густым хвостом, чуть покачивающим собственным кончиком…

Я смотрела на Медульку пару секунду не более того, созерцая, что поток света идет лишь впереди кота и подсвечивает его фигурку, а вслед за тем, сместив позадь него взгляд… увидела одинокую людскую тень… Очертания человека как-то разом наполнились светом или просто заметно проявились, и, я поняла, что за моим котом идет мужчина… Это был среднего роста человек, с крепкой фигурой и внушительным, плечевым поясом, округлой формы было его лицо, на которое приходилась широкая нижняя челюсть и закругленный подбородок. Даже при такой сравнительной смутности его образа, я видела мясистый нос с широким основанием, большими ноздрями и выступающим кончиком, тонкие губы, средне-русые волосы с взлохмаченным чубом, спускающимся на высокий лоб мужчины… Одетый в белую футболку, облегающую его крепкую грудь и легкие пижамные штаны, он оставался босым, и, ступая позади кота, высоко поднимал колени, как если бы выуживал ноги из воды или чего-то студенистого…

Я смотрела на этого человека и боялась подать какой-либо звук и с тем спугнуть свое видение… видение этого человека…

Но когда они оба достигли меня и сам луч света, падающий от звезды в небе, слегка приглушил сияние и с тем озарил наши три фигуры, мужчина остановился напротив меня. И я увидела, как в его зелено-серых, таких родных глазах, появившись, блеснули боками крупные капли слез, и он, привычным мне бас-баритоном, сказал:

– Здравствуй, мама… – Медок, при тех словах, медленно развернувшись и усевшись около моих ног, в упор посмотрел на сына, словно судья, который привел его сюда не столько судить, сколько объявить окончательное примирение.

Глава шестая

Мы сидели в кухне на деревянной лавке.

В той самой кухне, которая полностью сохранила былой вид моего детства, где напротив переднего вида печи, стандартно имеющей шесток, подшесток, подпечье, чье устье смотрело в сторону стены с двумя окнами прикрытыми белыми ситцевыми занавесками, расположилась деревянная лавка. В свою очередь она подпирала застывший в центре комнаты круглый массивный стол, ограничивая расстояние от однокамерного советского холодильника, с одной стороны, и буфета, с другой стороны, как и примыкающего к нему умывальника, с тумбой раковиной, краном и наливным баком для воды. Я сидела возле буфета, который раньше называли горкой с выдвижными ящиками, дверцами внизу и застекленными шкафчиками вверху, в коем все еще хранилась посуда из моего детства, а мой мальчик, прислонившись спиной к холодильнику ЗИЛ-63, застыл напротив меня…

Мой мальчик…

Мой сын…

Мой Богдаша…

Я уже и не мечтала на встречу с ним, уже перестала просто думать о том, чтобы вот так посидеть рядом, посмотреть на него…

Он сидел… такой дорогой, близкий… И мне, казалось, комнату наполнил его родной запах… запах серой, маленькой пташки или это лишь витал аромат, который я вспенила, дотронувшись до ватников, висевших на вертикальной настенной вешалке, поместившейся возле входной массивной с крепкими, стрелообразными петлями двери, когда заходя из сеней оперлась о них рукой…

Это был родной, близкий, кровный запах… хранившийся в моих генах и передавшийся мне от моих родителей и нынче все еще наполняющий моего любимого мальчика.

Я уже давно выплакала уход из моей жизни сына, его почти полный разрыв со мной, без возможности даже просто поговорить… но всегда в душе хранила надежду, что когда-нибудь настанет день и мы просто с ним обнимемся, посидим за столом и все же сможем, сумеем друг друга выслушать…

И вот теперь, мы с ним сидели за столом и молчали…

Я смотрела на печь и улыбалась, наслаждаясь всего-навсего близостью с моим Богдашей…

Ровная, беленая поверхность печи, без каких-либо трещин, щелей или расколов, как и шестка, площадки на которой размещали подготовленную для отправки в горнило посуды с едой, поражала чистотой, ровно всю поверхность лишь вчера восстановили… А может то просто саму печь только давеча построили…

От самой печи, несмотря на то, что ее не топили (оно, как и не нужно было, да и нечем) в данный момент шел легкий, теплый дух… точь-в-точь настоянный на каких-то травах или в днях истопленной, а потому и распространяющий то душно-томленное благоухание…

Медулька, стоило нам с сыном зайти в дом, сразу направился в комнату и явственно пристроившись на диване, заснул или только затих… давая возможность нам поговорить…

Но мы молчали…

Молчали оба…

Я так хотела обнять моего сына, поцеловать… но боялась сделать, что-то не так… и тем навсегда разрушить надежду на наше примирение…

Сынок сидел возле холодильника, прислонившись к нему спиной и смотрелся каким-то постаревшим, уставшим… или только больным… Его средне-русые волосы с взлохмаченным чубом выглядели побеленными временем на висках и на макушке, верно оттуда раскидывая эти белые, возрастные нити… Свесив вниз плечи, то ли ссутулившись, то ли сгорбившись, он был таким несчастным, потерянным. А когда сынуля поднял взор, досель устремлённый на пол, сложенный из широких досок и покрашенный в коричневый цвет, пройдясь им по фанерной перегородке с дверным проемом, чей вход заслоняли ситцевые цветастые шторы, отделяющие кухню от комнаты… я приметила, что и его средне-русые, густые, выразительные брови наполнились теми же прожилками времени, как и поредели, поблекли, дотоль густые, загнутые ресницы, и стала различима сеть морщинок на лице. Они пролегли тонкими линиями на его лбу, рублеными полосами между бровями, нитевидными чёрточками вокруг рта и даже в виде гусиных лапок подле глаз, словно выдающих в нем уже не просто взрослого, а явно зрелого мужчину, стареющего человека. Взгляд моего мальчика еще немного блуждал по кухне, останавливаясь то на вешалке, то на входной двери, то на бревенчатом перекрытие потолка, а потом как-то резко замер на мне…

И я увидела зелено-серые глаза сына, будто вышедшие из его детства… Так что на минуту не более того, мне показалось, передо мной не просто Богдан, взрослый, стареющий мужчина… а младенец, мальчик, подросток… мой любимый, ненаглядный красавчик… моя радость… мой сыночек… мой Богдаша…

– Ты такая красивая, мамочка… такая красивая, моя мамочка, – внезапно сказал сынок… низко-низко и слышимо на последнем слове, его бас-баритон, сошел на хрипы, так ровно певческий голос низкого регистра Богдана, которым я всегда восхищалась, и тут растерял собственную силу и мощь… моментально состарившись…

Чуть наблюдаемо цветастые ситцевые шторы, что заслоняли дверной проем фанерной перегородки, отделяющие кухню от комнаты, пошли малой волной и из-под них, вроде вынырнув, вышел Медок. Он сделал всего-навсего пару-тройку шагов, остановившись напротив сына, и сел, хлестко или только многозначаще уставившись на него своими желтыми, как листья осенней березы, глазами… словно заглядывая в его душу… Сын мгновенно дернул взгляд на кота, а после еще тише, вроде выпрашивая, договорил:

– Я так за тобой соскучился, мамочка… так соскучился… Ты можешь меня обнять?..

– О! мой сыночек! – прямо-таки вскрикнула я, и, вскочив с лавки кинулась к Богдану, обняла, прижав его седую голову к груди, принявшись целовать в такую же побелевшую от пережитого макушку, ощущая не только его родимый, кровный запах… запах любимого сына, но и чувствуя, как он весь сам задрожал, а затем в ответ обвив меня руками, тихо заплакал в материю моей рубашки… в мою грудь…

– Мой сыночек, сыночек, родной, ненаглядный мой, я уже перестала надеяться на встречу с тобой, – торопливо зашептала я в его темечко, место которое по некоторым верованиям напрямую связывалось с космосом… канал который наделял человека жизненной силой… – Как же ты меня нашел? Ты… ты жив? – внезапно мой голос надрывно дернулся и потух… и не знаю даже чего я так испугалась… не понимая как реагировать, что говорить и о чем можно спрашивать…