Елена Асеева – На перекрестках Мироздания (страница 4)
Я подняла ногу и подошвой правой стопы попыталась всколыхнуть сияние или хотя бы его слегка оттенить, оттолкнуть, но луч оставался статично-неизменным… видимым, неподвижным, лишь где-то далеко впереди слегка и очень редко точно вздрагивающим или всего-навсего вибрирующим…
К моему изумлению, и вопреки определенной мрачности ночного тона правящего вокруг, было прекрасно все видно, так будто сами многочисленные звезды создавали освещение, потому и казалось… тут нет ночи, просто ярко-лучезарное Мироздание, не в понимании поднебесья, а в ощущении самой Вселенной.
Теперь стало ясно, почему и в доме моем оказалось светло, ровно туда заглянуло солнце… просто, то ближайшая лучистая звезда озаряла комнаты…
И подумав о доме, я, развернулась в его сторону…
И тут же, мягко улыбнулась…
Так как позади меня стоял деревенский сруб, родительское гнездо… собранный из обработанных рубленых бревен, он сейчас своим одним боком и входной дверью сеней смотрел в сторону раскинувшегося перед ним космоса. Его шиферная крыша, кирпичная труба с ветрозащитным цилиндрическим дымником и пирамидальным зонтиком сверху, все вышло из моего детства… Единственно только, не было в этом доме небольшого крыльца с тремя ступенями и поручнями, а сама голубая тропа, проходя сквозь мои ноги, упиралась своим, опять же статичным краем, в дверной порог сруба.
Оглядев дом, я сместила взгляд позадь него, опять же с удивлением отметив, что его обратная стена, вроде упирается в черную, непроницаемую пустоту… и тут уже без каких либо дымчатых потоков, густой материи, серебристого завихрения, звезд, и даже дорог… Именно пустота, пустошь, пропасть, небытие… царило там позади дома, ограничивая один мир от другого… может ограничивая просто той плотной тьмой, стеной или непонятно чем…
Глава третья
Эта тьма смотрелась такой густой, пугающей, так что я тяжело задышала… вздрогнула, ровно только сейчас поняла или осознала, что умерла… оставив позади, где-то на Земле… где-то может за той стеной, все то, что любила, чем жила, за что переживала… скорбела, плакала, рвалась…
И вновь тяжелые, горькие слезы колыхнулись в моих глазах, но став под дыханием Мироздания вязкими, нездешними, всего-навсего замерли в уголках. А секунду спустя я опять услышала звучание гуслей, и мне даже показалось, это дедушка, чуть повышая голос, спел несколько слов самой песни, все то, что удалось разобрать:
– Ты воспой, ты воспой в саду, соловейка!
Чувство страшной обиды, горечи и окончательного осознания, что пути назад не будет, а значит и не будет моего примирения с сыном, с самой собой, как и встречи с внуками, целиком меня охватило… И подкативший к горлу ком на мгновение сдержал возможность вздохнуть, а после с силой надавив мне на грудь, вызвал чувство сильнейшей душевной боли… так что, не выдержав того, я закричала:
– А…а…
И наконец-то слезы, вырвавшись из глаз, теплым потоком хлынули мне на щеки. Меня тягостно качнуло и подкосившиеся ноги, перестав удерживать мое тело, подломились в коленях, и, я, закрыв ладонями лицо, рухнув вниз, утонула ими в голубой тропе, будто попав в сугроб снега и, пожалуй, что прижавшись к ней грудью… Еще не более минуты и яростно вырвавшийся крик, перешел в стон и хрипы, меня стало мелко-мелко трясти, словно от переутомления… а всего-навсего от понимания, что не только Бог (в которого я не верила) меня тут не встретил, но и мои родные… на встречу с которыми, вопреки пониманию конечности земной жизни, я всегда надеялась…
Слезы продолжали вытекать из моих глаз, горячие… они умягчили кожу моих ладоней, и сквозь плохо сомкнутые пальцы тугими каплями летели вниз, попадая на голубую тропу (в оной утонули мои ноги), слегка курясь в местах их соприкосновения… Тот дымок, определенно, такой же голубой, ровно вспенивая и саму статичность полосы плавно подымаясь вверх, охлаждал мои руки и с тем также неспешно успокаивал и меня саму… Потому, когда стихли мои стоны и всхлипы, и слезы в который раз замерли в глазах, я внезапно четко расслышала и вторую строчку песни, что выводил голос моего дедушки (или мне так хотелось, чтобы это был его голос), слегка поддерживаемые чуть дрожащей, плачущей струной гуслей, и вслед тех слов:
– Ох, я бы рад тебе воспевати,
Ох, мово голоса не стало, – …я услышала негромкое мявканье кота… Медок почасту так разговаривал со мной, когда я возвращалась с работы, а он, встречая у дверей, чуть слышно мяукал, не назойливо, не нагло, просто напоминая о себе, здороваясь со мной, выказывая свои трепетные чувства… и тем, наполняя меня радостью, нежностью, теплом…
Я услышала его мяуканье, и незамедлительно застыла… боясь спугнуть не только столь родную, но позабытую мелодию… но и то милое моему сердцу приветствие Медуси…
Неожиданно легкие пары, поднимающиеся от голубой тропы, видимые через плохо прикрытые пальцы рук, энергично, точь-в-точь приливной волны втянулись обратно, и само досель статичное полотно, наблюдаемо вздрогнуло…
Раз…
Другой…
А после, наподобие холодца, полотно качнулось вправо-влево…
И мявканье кота прозвучало совсем рядом, потому-то отдернув руки от лица, подняв голову, и выпрямив спину, я взглянула на свой дом и все еще открытую дверь в сенцы и, лишь, потом обернулась…
Голубая тропа, что ввела к порогу моего дома, в данный момент времени наблюдаемо покачивалась, сходно с тем, как качается туда-сюда висячий мост, растянувшийся над какой-нибудь речушкой или ущельем, и изредка легонечко вибрировала или просто вздрагивала… Еще я подумала, что такая шаткая, может она и впрямь висит над какой-нибудь пропастью, и даже хотела перевести взгляд и осмотреть ту фиалковую поверхность земли в которой отражались или только рисовались многочисленные дороги, тропы, тропинки, пути, перепутья, развилки и перекрестки, как тотчас, и, тут уже из насыщенно-синий полосы, стыкующийся метрах в пятидесяти с моей стёжкой, выступил и сразу стал видим рыже-белый кот…
Он был таким, как при жизни…
В блестящей густой шубке, с роскошным воротником на шее, утепленными штанишками на задних лапах и высоко поднятым густым хвостом, в такт, покачиванию моста слегка помахивающим им туда-сюда…
И я даже отсюда, сравнительно далеко от кота, узнала его…
Его, моего нежного, ласкового с желтыми, как листья осенней березы, глазами, Медулю…
Не знаю даже… почему я назвал его Медок, ведь он не был чисто рыжим, а бело-рыжим, с большущим рыжим неровным пятном на белоснежной мордочке, оттененным розоватым носиком… Может просто он оказался для меня таким сладким, как мед… и стал таким же полезным нектаром для моей души, как тот продукт…
Ступив с насыщенно-синий дороги на мою тропу, он двинулся ко мне навстречу не спеша… Так, ровно выверял каждый шаг… или в пору своего возраста, познания жизни никуда не торопился…
Мне даже почудилось от его легкой, пружинистой поступи и сама стёжка стала меньше покачиваться, просто изредка вибрируя, едва приметно вздрагивая…
И вовсе редко, и тут уже указывая на себя, Медуся мявкал… очень тихо и отрывисто, так как он это делал при жизни…
Я, теперь медленно развернувшись, села на тропу, не в силах подняться, бежать к нему навстречу… и, кажется, не до конца веря, что это идет мой Медок… Страшась моргнуть и в том движении век потерять его образ… так как я лишилась его тогда, когда сын увез меня в дом престарелых, когда обняв и поцеловав кота между двух янтарных глаз, потеряла навсегда.
Звучание струн гуслей, немножко увеличило громкость, когда Медуля подошел ко мне, и, остановившись в шаге от меня, сел, слегка расправив на голубом полотне тропы свой густой и теперь уже чисто рыжий хвост, а зазвучавший голос слышимо пропел:
– Потерял, растерял я свой голосочек,
Ох, по чужим садам летая,
По чужим по садам, по садам летая,
Горькую ягоду все клевал.
Похоже, не только лишая меня голоса, но и самих сил, ибо я поняла, что оказалась права…
Еще при моей жизни… мой любимый сынок не привез ко мне кота, потому как умертвил его…
– Прости Медок, прости, – чуть слышно шепнула я, и, протянув руку в сторону кота, кончиками пальцев коснулась его лба и переносицы, тех мест, кои так любила целовать при жизни, единственно верного моего спутника, не покинувшего меня и сейчас, в этом затерянном Мироздании.
Еще миг и из моих глаз потекли слезы вины… такие, какие текут там, на Земле при жизни, когда ты ощущаешь горечь от собственного бессилия… от невозможности что-либо поправить уже, в ощущении, что твоя слабость и трусость принесла боль, смерть, погибель близкому, беззащитному созданию…
– Прости меня Медуля, прости, – это я сказала громче, стараясь и зная заранее, что меня уже простили, потому и пришли, чтобы поддержать и подбодрить… именно это осознание оказалось самым тяжелым…
«Ты в ответе за тех, кого приручил», – теперь знаменитая цитата из «Маленького принца» Антуана де Сент-Экзюпери зазвучала как-то по-особенному…
– Любовь – это когда ничего не стыдно, ничего не страшно, понимаете? Когда тебя не подведут, не предадут. Когда верят, – должно быть, отозвался Медок, еще более задушевной цитатой из книги, столь врезавшейся мне в душу и сопровождающей меня по жизни… а теперь точно раскрывающей весь смысл моего предательства, моей слабости, что стоила жизни не только мне, но и моему коту…