Елена Асеева – На перекрестках Мироздания (страница 3)

Эта громкость, моментально включившаяся или просто воспоминание о коте, единственном кто продолжал меня любить до моей смерти, вроде сдержал не только всхлипы, но и сами слезы… Или то лишь в одной из тональности звучавшего инструмента я услышала негромкое мявканье моего Медка… Кот почасту так разговаривал со мной, когда я возвращалась с работы, а он, встречая у дверей, чуть слышно мяукал, не назойливо, не нагло, всего-навсего напоминая о себе, здороваясь со мной, выказывая свои трепетные чувства… и тем, наполняя меня радостью, нежностью, теплом…

Я услышала его мяуканье, и замерла… Не то, чтобы стараясь расслышать, ибо это казалось невозможным, просто пытаясь внять самой мелодии, песне в коей, ровно в самой моей жизни, тем трепетным звуком признавались мне в любви… так бескорыстно, как это могут делать лишь маленькие дети и домашние животные, все еще помнящие кому обязаны жизнью…

А музыка, стремительно набравшая громкость, также сразу сбавившая ее, зазвучала очень ровно и призывно. И мне теперь приходилось напрягать слух, не то, чтобы я плохо слышала, просто старалась вспомнить слова, которые сопровождали эту мелодию, и которые когда-то, еще в моем детстве исполнял дедушка. Его заскорузлые от труда кончики пальцев, чуть прищипывая тогда струны гуслей, выводили тревожный наигрыш, а низкий бас-баритон, сочетающий глубину баса и яркость мелодичного баритона, напряженно тянул каждое слово, вкладывая в саму песню конечность всего происходящего, не только счастья, но и беды, не только радости, но и слез…

Впрочем, и сейчас слов, столь знакомых и много раз слышанных в детстве я не могла не то, чтобы вспомнить, но даже расслышать, потому резко убрав руки от лица, поднялась, и, голыми подошвами стоп опершись о теплое, и тут ровно родное полотно деревянного пола, встала.

Что и говорить…

Я была прежней…

Нет, не то, чтобы старухой… а той прежней какой себя чувствует человек в пик собственной молодости… Не знаю даже как можно было это объяснить или понять… Просто очнувшись тут, в родительском доме, и, пробыв в нем какое-то время, я почувствовала себя молодой, полной сил, лишенной каких-либо болезней… Так ровно мне стало опять двадцать пять лет… Потому белая моя кожа слегка лоснилась собственной бархатистостью, ладони переливались розоватым, ровным оттенком молодости, стопы ног поражали мягкостью и шелковистостью… И хотя я себя не ощупывала, не видела в зеркале, но чувствовала молодость и силу своего тела, как и точно знала, что с лица ушли какие-либо морщинки, а глаза вновь, как в детстве, зорко смотрели вдаль, и вновь длинными, до середины спины, стали мои средне-русые волосы, утратившие и малые пряди седины. Одета я была в льняную, длинную до пят рубаху, с не менее длинными и просторными рукавами… Рубаха смотрелась потертой или просто старой, так что мне даже показалось, она была переделана из какой-то другой и явно большего размера… похожая на те, оные в стародавние времена носили славянские дети, когда им перешивали вещи из родительских одежд, таким образом, проявляя значение оберега, передающий чадам силу взрослых.

Неспешно огладив материю рубахи, я направилась к выходу из комнаты, едва качнув на фанерной перегородке с дверным проемом ситцевые цветастые шторы. А оказавшись в кухне, торопливо ее оглядела, отметив, что не ошиблась по поводу печи, а именно шестка, подшестка, и даже подпечья, чье устье смотрело в сторону стены с двумя окнами прикрытыми белыми ситцевыми занавесками. И опять действуя быстро, обратила внимание на расположившуюся деревянную лавку, подпирающую застывший в центре комнаты круглый массивный стол, прикрытый длинной белой скатертью. Который, в свою очередь, словно лимитировал расстояние от однокамерного советского холодильника ЗИЛ-63, с одной стороны, и буфета, величаемого горка с выдвижными ящиками (дверцами внизу и застекленными шкафчиками вверху, для хранения посуды), с другой стороны, примыкающего вплотную к умывальнику (с тумбой раковиной, краном и наливным баком для воды), слегка заслоняющего окно.

В этой комнате возле входной массивной с крепкими, стрелообразными петлями, пожалуй, что поддерживающих последнюю до середины, на стене поместилась вертикальная настенная вешалка с пятью массивными крючками для верхней одежды, на коей висела пара ватников…

Я хоть и открыла дверь, ведущую из кухни, так-таки задержалась возле телогреек на чуть-чуть… и, протянув руку, ласково провела по ткани ближайшей ватной куртки, тем словно вспенивая сам запах его носящего, не более чем, пытаясь дотронуться до тех, кто их когда-то надевал… А после, резво выйдя в узкие полутемные сени, заставленные с одной стороны деревянной и эмалированной посудой, стремительно толкнула от себя и вовсе низкую входную дверь, да приклонив голову, выступила из дома…

А выступив, выпрямившись и сделав вперед несколько шагов, враз неподвижно замерла, на какое-то время, напрочь забыв о звучавшем гусельном напеве, как и о том, что меня сюда привело…

Ибо вокруг меня правили необычайные ночные краски…

Впрочем, наблюдаемое нельзя было назвать ночью, так как от ночи там остался единственно только общий вид синевы небес и такое же темное созерцаемое вокруг пространство… Казалось, сейчас я стояла в объятиях безмерного космоса, где на непроницаемо-черном просторе, будто тонкой кисточкой, нанесли голубые, розовые, желтые дымчатые мазки краски, густо заполнив их разрозненными прожилками звезд, просыпанных и, одновременно, окутанных одиночными струями плотных масс, которые, пузырясь, меняли оттенки от алого до фиолетового. Более интенсивные в собственном сиянии и имеющие формы лишь красных и пурпурных отблесков, вроде просыпавшиеся вниз созвездия, укрывали сверху ярчайшие туманные сгустки, в свой черед оттеняемые по кромке ажурными паутинками синего, зеленого, степенно взбалтывая не менее плотные черные его цвета в более ослепительные и с тем сочные тона.

И, пожалуй, что в центре, сейчас рассматриваемого мною Мироздания, поместилась и вовсе густая материя, принявшаяся, чуть заметно распределятся по верхнему слою синевы, парным серебристым завихрением. На самом этом вихре сияли россыпи нежно-розовых звезд, с длинными пяти-, семи- и восьмиконечными лучами. Звезды смотрелись такими крупными, что их лучи превращались в дымчатые сияющие участки, придавая космосу перламутровые тона.

И в этом необъятном Мироздании поражали взор тонкие сияющие нити, от бледно-голубого до насыщенно-синего цвета, покрывающие не только дымчатые потоки, густую материю, серебристое завихрение, но и сами звезды, подобно множеству троп, смыкающихся между собой, пересекающихся, наслаивающихся и тем, будто создающих какое-то кружевное витиеватое полотно… полотно бесчисленного количества путей и развилок… или только перекрестков Мироздания…

Очевидно, все эти дороги и перепутья были существующими, так что, глядя на них, я понимала, там… где-то очень далеко, высоко, недостижимо для меня… по ним ходят или ездят… может даже на автомобилях, а может лишь на единорогах…

Я сейчас подумала об этих сказочных животных… единорогах и улыбнулась…

Несомненно, в таком безграничном по размаху и великолепном в переливах красок космосе, по таким трепещущим, ровно дышащим, голубо-синим тропинкам ездили только на белоснежном с большим спиралевидным рогом, выходящим изо лба, единороге… символе чистоты, силы и мощи… Ездили, какие-то люди, а может всего-навсего удивительные создания, отличающиеся от землян, и обладающие особыми душевными и нравственными устоями… которые не бросали фотографии родителей в разрушающемся доме, которые умели воспитывать сыновей, которые не оставляли на погибель своих питомцев…

Легкий ветерок, точно выпорхнувший из ближайшей, нависающей перед моим наблюдением дороги или перекрестка, чуть огладил лицо, дохнув в него свежестью и нежностью чего-то зацветающего… И этот запах… нежно-духмяный, напомнил мне знакомые ароматы, когда-то часто насыщающие мою душу, но в потоке жизни, круговороте работа-сон, в чадящем городском духе окончательно позабытые… позабытые, как и звучащая с космических небес мелодия…

А ветерок, вновь приголубив лицо, чуть покрыл той прохладой все мое тело, скатившись сверху вниз, вскользь колыхнув на мне льняную материю белой рубахи… так, что пробежали мурашки по спине, только сейчас в обратном направлении, и я, сместив взгляд, посмотрела на лежащую под этим ночным Мирозданием землю… Как оказалось такую же темную, точнее даже темно-фиолетовую… фиалковую, точь-в-точь отобразившую в себе всю цветовую гамму небес или только отразившись как в зеркале, с особой четкостью и яркостью живописав на своей поверхности те самые многочисленные дороги, тропы, тропинки, пути, перепутья, развилки и перекрестки… Впрочем, сейчас все эти многочисленные колеи наблюдались не в виде нитей, а смотрелись полноценными полосами: широкими для дорог, узкими для троп, малозаметными для стёжек…

На одной из тех светящихся, голубым светом, троп, протянувшейся откуда-то извне, стояла я… оттого мои босые ноги, вроде как и сами чуть подсвечивались васильковым отблеском… Было приметно, что эта световая стёжка, подобна воспринимаемому глазом излучению, кое можно заметить от луча солнца впорхнувшего поутру в комнату через окошко и неспешно принявшегося двигаться… Правда, сей свет, четко выверенный в своих границах, по краю также разом обрываясь, напоминал проложенную по земле ковровую дорожку…