Елена Асеева – На перекрестках Мироздания (страница 1)
На перекрестках Мироздания
Елена Александровна Асеева
© Елена Александровна Асеева, 2026
ISBN 978-5-0069-5311-6
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
НА ПЕРЕКРЕСТКАХ МИРОЗДАНИЯ
Посвящаю моим детям…
«У кого есть кошка, тот может не бояться одиночества» Д. Дефо
Глава первая
Я, умерла…
Это я поняла сразу, стоило мне только открыть глаза и увидеть низко-низко нависающее надо мной бревенчатое перекрытие, почерневшее от впитавшейся в него сажи, которое сменило белое полотно больничного потолка. И, я тотчас подумала о своем детстве, когда ранним летним утром, просыпаясь, видела этот родной до боли потолок в деревянном срубе моих родителей, радуясь тому, что можно было, полежав, насладиться теплотой и ароматами отческого места, а вскинутым вверх указательным правым пальцем, незримо чертить вдоль многочисленных тончайших трещинок на побеленной стене русской печи, которой касалась моя кровать, неведомые тропы, дороги и перекрестки…
Потому как видела этот потолок лишь в детстве, хранила в памяти всю свою сознательную жизнь и мечтала взглянуть на него перед смертью, я сразу поняла, что умерла…
Приглушенно звучала мелодия…
И я, ясно осознавала, что внимаю, нежный мотив какой-то песни исполняемой гусельными струнами… песни, слова которой слышала опять же в детстве и которые знала, но за долгие годы жизни позабыла или только растеряла…
Музыка… ибо это звучала, словно удаляясь, именно музыка, кажется, звала меня за собой, а может только привела сюда, пробудила здесь, нагнав такие нежные и счастливые воспоминания…
Стоит ли говорить, что последние моменты моей жизни были полны особой болью и тоской о прежнем… о моей зрелости, молодости, детстве и деревенском доме, в каковом я выросла и каковой переполняли яркие чувства нескончаемости жизни, где правит одно лишь солнечное божество.
Нельзя сказать, что я оказалась несчастна в молодости, зрелости… конечно, нет… мгновения, минуты, дни, месяца порой заполнялись неугомонным потоком света и тепла, точно отголоски той самой мелодии, сопровождающей мое безгорестное детство, и которая, сейчас, степенно стихая, проявляла меня в этом месте, уже после смерти… Однако я всегда чувствовала, что живу не так как мне бы хотелось или мечталось… В том, пожалуй, что изменяя всего-навсего самой себе, подчиняясь чьим-то указаниям, советам, просьбам, а потому и обрела для личного пользования – повседневную молодость, паршивую зрелость, мрачную старость…
Оправдывая собственную трусость и ошибки – несчастливым уделом…
Обвиняя в своих проступках – судьбу злодейку…
Ведь проще простого, упрекать несуществующее создание в том, что оно повинно в твоих неудачах, промахах, несчастье… Проще пенять на судьбу – де, это она, в родительском наставничестве, отправила тебя из любимой деревни в город на учебу, затем столкнула с не лучшей твоей половинкой, заслонив все твои желания и мечты, беременностью, свадьбой и семейной жизнью…
И вот уже, подчиняясь ходу каких-то стечений обстоятельств, ты продолжаешь двигаться по накатанным дорогам современного общества, не замечая излучающие свет перекрестки собственной жизни, безостановочно следуя куда-то вперед по начертавшемуся пути… А потому так живешь не в силу того, что тебе этого хочется, а потому что так надо, так установлено в обществе, сменяя день-ночью, будни-выходными, зиму-летом… И тогда, совершенно, пропускаешь, как твой сын превращается из младенца в мальчика, как уходят из жизни дедушка и бабушка, как седеют прямо на глазах волосы родителей… Еще мгновение, или только смена картинки перед глазами, и ты уже не усматриваешь ярких красок меняющегося изо дня в день небосвода, оттенков восходящих на него, попеременно, солнца и луны… Твои мечты отступают все дальше и дальше… степенно выравнивается память об ушедших, вослед своих родителей, мамы и папы, а сын входит в пору юности, придерживаясь безудержных крайностей в собственных поступках и взглядах…
Та самая злобная старуха – судьба, не позволила даже после смерти мужа исполнить собственную мечту, которую я лелеяла всю жизнь, а именно вернуться в деревню… поскольку мой любимый, единственный сынок, тому воспротивился, и, скривив свои алые тонкие губки, недовольно сказал: «И что мне там делать? Коровам хвосты крутить?»
Я тогда смолчала, хотя понимала… ему городскому парню, толком не видевшему в живую ни одну корову, вряд ли бы удалось покрутить кому из них хвост…
Впрочем, то всего лишь были мысли… Против сынули я не пошла, побоялась испортить его молодость, сломать его планы на учебу и счастливую жизнь… Я не отстояла свои желания, подчинившись советам родителей, не боролась за свою мечту в собственной семье, и естественно, уже не могла что-либо противопоставить моему мальчику, разучившись (или не научившись) стоять грудью за собственные идеалы и стремления…
Потому и не мудрено, что когда я постарела, перенесла инфаркт, не смогла работать и обеспечивать себя, сыночек определил мое место в очень хорошем доме престарелых…
Квартиру я еще, будучи при здоровье подарила сыну, так что ему ничего не стоило, собрав мои пожитки и усадив на заднее сидение своего блестящего и дорого автомобиля, вывезти в богадельню… Помню, когда двигатель машины мягко, ровно кот заурчал, а из глаз моих стали сочиться тугие слезы, будто камедь из коры дерева, я взмолилась лишь об одном, чтобы тебя мой любимый мальчик никогда не постигла такая же судьба…
Не знаю, почему я так испугалась за своего сыночка, моего первенца, ненаглядного и единственного, которого так ждала, с которым было связано столько нежного и первого, всего того, что определяет тебя как мать.
Мой мальчик всегда был сложным… сперва ребенком, подростком, а после юношей, мужчиной…
В детстве такой красивый, умный, талантливый, которому всегда и все удавалось, он легко учился до старшей школы, получая наивысшие оценки, и как-то разом скатился до троек, перейдя в десятый класс. Я, впрочем, всегда искала причины происходящего с ним, копаясь в собственных промахах, вероятно, не замечая, как своей чрезмерной заботой и опекой, просто избаловала его, вырастив эгоиста, считающего себя во всем правым. Его эмоциональный характер еще какое-то время сдерживали занятия музыкой, но когда он решил пойти на бокс, предпочтя его игре на фортепиано, вся его взбудораженность, связанная со спортом, переросла в жестокость…
Именно эту самую жестокость я и проморгала, хотя еще в восьмом классе стала понимать, что первые тумаки, вслед за криками и оскорблениями приму только я… Может с этим что-нибудь и смог бы сделать мой муж (хотя он и сам легко переходил на личности), но к тому времени, когда сын почувствовал, что сумеет меня сломить кулаком, его уже не было в живых.
Мой мальчик резко перестал интересоваться учебой… и если лет в двенадцать мечтал стать орнитологом, изобретателем и даже химиком, то почти за уши окончил школу и институт. В высшем учебном заведение, сыночек, неизменно, и все время обучения, желал перейти с одного факультета на другой, а потом долгие годы (вплоть до моей смерти) упрекал, что по моей вине потратил впустую лета своей жизни на ничего не значащее в его судьбе образование.
Сынок также тяжело шел по жизни и дальше, ища лучшее место под солнцем, переезжая из одного города в другой, почасту возвращаясь в мою квартиру. Впрочем, спустя время, ссорясь со мной, упрекая в игнорирование его слов, чувств и вновь уходя от меня, пропадал из поля моего зрения, не общаясь, блокируя звонки и сообщения… И, постоянно, проклиная свою неудачливую судьбу, раннюю смерть отца, отсутствие денег, обвинял в том меня… В те самые тягостные моменты жизни меня только и поддерживали воспоминания о моем единственном мальчике, своим первым криком, сделавшим меня матерью, которым я бесконечно любовалась, которого вскормила грудью, которому читала книги, которого держала на руках, целуя, обнимая и ощущая ни с чем несравнимое единство…
Сын остепенился ближе к тридцати пяти, когда встретил свою жену, которая смогла не только охладить его эмоции, но и подчинить себе. И если он мог выругаться при мне, унизить, оскорбить, то ей никогда не говорил ничего противного, действуя (как мне казалось) порой по ее указанию…
Хотя я была довольна и таким положением дел, радуясь тому, что Марина не только прекратила его метания, но и потребление табака, алкоголя и другого (более вредного) дурмана, которым в молодости баловался мой мальчик.
Наверно, потому я и не взбунтовалась, когда сынок решил, что мое место в доме престарелых… подумав, и успокоив себя тем, что ему так будет легче, и, никакие заботы обо мне не станут его тяготить…
Я тогда смолчала…
Впрочем, я уже давно стала молчать… так как сперва мой сын подчинил меня силой, а после многочисленных метаний и молчания, сломил морально. И если вначале я раздумывала о том, что ему можно, а что нельзя говорить, то позднее и вовсе стала отмалчиваться, боясь вызвать гнев и потерять с ним общение на долгое время. Квартиру я сыну подарила также молча, когда он решил, что его семья нуждается в расширении собственной жилплощади…
Я была так рада, что он взялся за ум, что у него семья, жена и дети… потому все остальное меня не интересовало.