Елена Аронская – Вечный маятник (страница 3)

Семен Лукич рухнул на коленки и зарыдал.

Слезы его проливались такой болью и скорбью, что Васька, отгоняя сновидение, был готов зареветь сам. Мучительный, ломающий душу стыд пробирался выше, заполнял кипятком желудок, ледяным ветром сковывал сердце и без остановки спешил дальше, к самой макушке. Что-то сломалось в Ваське и гнало прочь уверенность и непомерную гордость. Постоянная его безнаказанность вдруг оказалась страшным проклятьем, что ослепила разум и даровала мнимую свободу. Он скривился при мысли, как огорчится старый музейщик. Ведь выставка стала для того всем, Семен Лукич горел идеей, лично проверял каждую складку платья, чистоту кружев и блеск сапог. А теперь стало на одну Екатерину меньше. Да еще и кто постарался? Он – Василий, человек, для которого директор стал почти отцом. Ведь будучи сиротой, когда совсем юнцом он метался без работы, именно Семен Лукич оставил его в музее, показал, как можно держать в руках молоток и гвозди. Рассказал, что такое труд и лично выдал первые деньги. Пусть к культуре и искусству приучить так и не удалось, а со временем Васька совсем расслабился, но неизменным оставалось одно – преданность. Которую он сам растоптал и вымазал желтой краской. Еще и скрыл, утащив голову музейного экспоната.

Васька затрясся, привычным движением кинул Екатерину в мешок и поплелся сдаваться. Горечь внутри заставляла идти быстрее, но стыд и страх за содеянное грызли душу. Из-за чего секунда промедления превращалась в спасительный круг, оттягивая момент горького признания.

– Нет, я должен рассказать, – топнул ногой Васька и толкнул тяжелую музейную дверь.

3

Васька ожидал, что стены музея сотрясал гнев Семена Лукича и причитания Людмилы Ипполитовны. Он представлял себе, как набрасываются друг на друга шали с криками: «Не уследила», что все в пух и прах ссорятся, обвиняя в пропаже головы. Но внутри разливалась небывалая тишина. Окна занавесили, шторы едва пропускали свет, и в залах блуждал мягкий полумрак.

Васька остановился, прислушался. Не заметив ни звука, он двинулся к кабинету директора. Что-то мрачное скрывалось по углам, скрытое от глаз, но преследующее по пятам. Васька чувствовал затылком, как это что-то подгоняет его вперед, дышит холодом в спину, но перед самой дверью он остановился.

До ушей донеслись голоса. Тихо, полушепотом люди бросались обрывками фраз, вздыхали и снова падали в тишину. Тревога тронула Васькино сердце, кольнула грудь, и бессонная ночь тут же забылась. Взмахом пронеслось неясное предчувствие, и Васька наконец вошел.

У стола сидела Людмила. В заплаканной женщине без грамма краски и в домашней одежде, он не узнал строгую заведующую и кинулся к ней. Но та накрыла ладонью лицо и бесшумно залилась слезами. Рабочие с голыми макушками сжимали кепки и прятали покрасневшие глаза. Только тихо-тихо охала Антонина, художник и гример по совместительству. С каждым вздохом пружинки ее седых кудрей кивали в знак согласия и также смиренно возвращались на место. Она глянула на Ваську и, только успев охнуть: «Горе то какое!», до того дошло – Семена Лукича нигде нет.

Он дернул плечо Людмилы, застыв в немом вопросе, но она, не открывая глаз, одними губами произнесла:

– Позвонил мне на рассвете. Я приехала, – и тут же замолчала.

Васька растерялся:

– И? – но, не дождавшись ответа, воскликнул, – дальше-то что?

– Что дальше? – встрепенулась Людмила, но снова обмякла и тихо произнесла, – не успела я. Когда со мной говорил, уже задыхаться стал, нервничал, волосы на себе рвал. Умолял срочно быть тут, я сорвалась, приехала, конечно, а он… Лежал посреди зала. Ох, Семен Лукич, – прошептала она и закрыла глаза. Но, собравшись, продолжила, – голова Екатерины пропала. А он, как чувствовал, перед открытием хотел лично проверить. Увидел, что только тело осталось, его удар и хватил. Пока ехала, кого смогла, обзвонила.

– А про меня забыли? – тупо смотрел в стену Васька.

– Да прости, Вась, не подумала, – в сердцах бросила Людмила, – тут скорая примчалась, откачивали, пытались. До последнего пытались, – голос сорвался, и она топнула в сердцах, – да кому голова-то эта нужна!

Васька уставился перед собой, и весь ужас произошедшего накрыл его черной тучей. Не помня себя, он потянулся в мешок и вытащил на свет желтую лохматую Екатерину.

В ту минуту застыла даже музейная пыль. Лишь глухо охнула Антонина, но вздох прозвучал контрольным выстрелом в Васькину душу. Тот пошатнулся и с яростным криком швырнул голову в угол.

4

Родителей маленького Васи не стало, едва ему исполнилось десять. На попечение мальчика взяла бабушка, но она не походила на обычную бабушку Васькиных сверстников. Они не ездили по грибы, не пили чаи после дачных трудовых будней и не коротали вечера за просмотром телевизора. Тамару Борисовну все знали, как заведующую выставочным отделом городского исторического музея – строгую и неподкупную женщину. Вряд ли бы кто-то осмелился назвать ее бабушкой, даже собственный внук. Он проводил в ее кабинете больше времени, чем дома, изучил каждый музейный угол и экспонат, но больше всего любил пропадать в запасниках и на складах. Он с любопытством наблюдал, как реставраторы возвращали жизнь старинным вещам, как внимательно изучали каждую деталь и восхищенно кивали, когда работа была закончена. Ему нравилось бродить по пустому музею после закрытия, будто перемещаться из древних веков в современные реалии. Постепенно, из зала в зал. Маленького Васю не интересовали жаркие споры и ученые разговоры, он любил смотреть, как создаются новые выставки, как устанавливают правильный свет, как из ящиков бережно извлекают старинные артефакты и превращают в единую экспозицию.

Тамара Борисовна отдавалась работе без остатка и с отрадой отмечала, что внук не требует много внимания, а после школы с удовольствием спешит в музей и сам. Но вскоре поняла, что интереса к науке у мальчика не прибавляется, история его мало волнует, а бесцельное восхищенное брожение по залам она не понимала.

– Василий, тебе уже четырнадцать, и пора бы определяться, чего ты хочешь, – обычным повелительным тоном заявляла бабушка, – ты же не можешь всю жизнь просто гулять и смотреть.

– Ба… – запинался Васька, – Тамара Борисовна, но почему? Ходят же к вам люди смотреть, вот и я также.

– Как же это возможно? Люди ходят, потому что это их досуг, им интересно так проводить время вне своей основной работы. Но при этом она у них есть!

Васька расстраивался, потому что никак не мог понять, чего же он и впрямь хочет. Его вполне устраивали шуточки над шалями-смотрительницами, тихие беседы с художниками и ничем более он себя обременять не хотел. Бабушка была иного мнения, но при виде растерянного внука, пускала все на самотек, надеясь, что со временем он определится.

Пока однажды в судьбу мальчика не вмешался директор музея Семен Лукич, которого не иначе, как «вечным» не называли. Давно не осталось тех сотрудников, при ком он занял этот пост, никто не помнил, в каком году это произошло, но все соглашались с одним – лучшего директора история не знала. Семен Лукич давно посматривал на Ваську, его радовала свойственная молодости энергия и живость, однако он признавал, что тяга к знаниям мальчику не свойственна. Не раз директор подмечал отстранение Тамары Борисовны от внука, но во внутрисемейные дела не лез и наблюдал со стороны. Однажды, увидев, как задумчивый Васька вышел из кабинета бабушки, Семен Лукич задорно подмигнул и по-дружески протянул руку:

– Ну чего, друг Василий, такой понурый? Опять Тамарка тебя пережевала и выплюнула? Она может, все мы тут под ней ходим.

– Даже вы? – Васька ответил вялым рукопожатием и недоверчиво ухмыльнулся.

– Я в первую очередь, – закивал Семен Лукич, – если я такой женщине буду препятствия чинить, то она быстро заявит, куда надо, и скинут меня, откуда не надо. Понял?

Васька сморщился, не поняв ни слова из сказанного, но из уважения кивнул.

– То-то же, друг мой. К таким, как бабушка твоя, подход нужен. Особый, обольстительный, – Семен Лукич наклонил голову, глянул исподлобья и заговорщически продолжил, – но не слишком, чтобы не догадалась, что я к ней и так, и эдак. Но лучше никак, конечно. Поработали и разбежались. Но, должен признать, голова она у тебя, эх, голова! Мозг!

После этого Семен Лукич наконец отпустил Васькину ладонь, откашлялся и без стука ворвался в деловой мир Тамары Борисовны:

– Тамарочка, голубь мой чернобровый, я к вам с воском.

Дверь закрылась, и окончание разговора осталось загадкой для юного мальчугана. Он так и не узнал, что в тот момент директор наведался к заведующей и по его душу тоже.

– Опять вы со своими задумками, Семен Лукич, – откинулась в кресле Тамара Борисовна и постучала пальчиками по столу, – я же вам говорила, восковые фигуры – это развлекательный формат. Не представляю я подобное в нашем музее, не та ниша.

– Вы закостенелый динозавр, – хихикнул директор, на что в ответ поймал грозный хмурый взгляд, – молодежь надо привлекать. И, как вы верно изволили высказаться, развлекать. А ведь мы с вами ровесники, подумать только. Помните, Тамарочка, как мы тут все поднимали, развивали, сами после университетов, глаза горели, боялись, но делали. И никакие форматы вас тогда не пугали. А сейчас что случилось?