Елена Аронская – Вечный маятник (страница 4)

Семен Лукич взял со стола статуэтку Пушкина, погладил маленькую гипсовую голову и приложил к своей щеке:

– Гляньте. Вот я и вот наше все, Александр Сергеевич – светило русского языка и литературы. Вы бы хотели с ним фотокарточку?

Тамара Борисовна обомлела, глянула поверх очков и расхохоталась:

– Товарищ директор! Сема, что ты несешь?

– Я несу новое в массы. Точнее в наш музей. Нам нужны восковые фигуры, поставим их куда-нибудь, освободим зал, да придумаем что-нибудь в конце концов. Как всегда же, Тамарочка.

Семен Лукич в один присест подскочил к заведующий, подхватил ту за ручки, и они принялись кружить по кабинету в беззвучном вальсе.

– Ох, Сема, – запыхавшись, уселась обратно Тамара Борисовна, – откровенно говоря, я давно сама подумывала о чем-то новом, чтобы вдохнуть свежести. Так что с воском ты хорошо придумал. Глядишь, не только школьники да редкие туристы к нам потянутся. Только вот где мы возьмем-то их?

Директор лукаво поиграл бровями, у него и на это был готов ответ:

– Я уже все нашел, осталось, чтобы ты подписала бумаги. Мы их перекупим! Тут одна фирма разорилась недавно, маленькая незначительная выставка у них гастролировала по городам нашей необъятной. Но там больше певички да актрисульки зарубежные. Всех переделаем, переоденем и вуаля – будем нам зал с историей. Романовых вылепим!

– А лепить кто будет? Работа не каждому под силу, – опять недоверчиво отозвалась заведующая.

– Есть у меня умелица одна, искусная художница. Руки будто Богом созданы, глаз острый, каждую деталь подмечает. А в подмастерья ей твоего внучка поставим, пусть учится. Глядишь, и получится что у него. На хозяйстве встанет, будет за костюмами следить, расставлять, куда надо. Он у тебя бойкий малый, хоть и балбес. Но направление ему надо задать.

Тамара Борисовна в миг помрачнела, оправила воротничок у блузки, проверила очки на переносице:

– Знаете, Семен Лукич…

– Знаю, знаю, моя хорошая, маловат да нерасторопен. Но его надо пустить в русло, пусть не просто как оголтелый бегает, а пользу приносит. Учиться по-хорошему не хочет, так мы его хитростью заставим, может и выйдет толк.

Но толка не вышло. Васька в себе художественных наклонностей не замечал, а вскоре и все перестали надеяться, что они проснуться. Долгая, кропотливая работа с горячим воском и прорисовкой морщин на лицах утомляла. Его восхищало, что Антонина, восковых дел мастерица, могла любую восковую голову переделать в кого угодно, лишь только дай изображение, но сам притрагиваться к этому не хотел. В одном был прав прозорливый директор – неуемная энергия все же нашла выход, и Васька занялся подсобной работой. Сначала убирал помещения для новых фигур, потом наводил порядок в запасах платьев императриц всех мастей, еще и следил за исправностью инструментов и нужных ламп, где нужно – чинил, когда надо – разбирал. Школу закончил кое-как, а поступать нужды не было, его официально приняли на работу в музей. Хоть и рабочий, зато при деле.

Тамара Борисовна хотела куда более перспективной должности для внука и не раз билась с директором, чтобы того уволили. Надеялась, что может тогда он возьмется за ум, получит образование и найдет нормальную работу.

– А эта чем ненормальная? – удивлялся Семен Лукич, – вот вы, товарищ заведующая, всех по себе меряете. Не всем быть такими умными и строгими. Не каждый хочет, чтобы кулаком по столу, а вокруг тут же все забегали, засуетились. Не нравится вам просто, что суетится при этом не кто-то с улицы, а ваш внук – родненький, холененький. Хотя, надо признать, не такой уж и холененький. Не сильно вы, Тамарочка, его баловали, так что отстаньте от Васьки, пусть живет, как хочет, и работает у нас. Хороших хозяйственников поискать надо, а у него, что не спросишь, все-то знает, и где лежит, и как сделать, и куда прикрутить. Я сказал свое слово!

Вскоре Тамара Борисовна смирилась. Выставка восковых фигур меж тем проработала три года и была успешно спрятана на склад. На ее место приходили новые, экспозиции сменяли друг друга, а Васька прочно закрепился в штате. Где-то помогал, в чем-то руководил, и, спустя время, директор согласился взять ему помощников для мелких монтажных работ. Так Василия окрестили командиром, он рос, а жизнь не стояла месте – его бабушка с почестями ушла на пенсию, не в силах больше выходить из дома, а позже и вовсе покинула этот мир. До ее должности повысили старшего научного сотрудника Людмилу Ипполитовну, которая хоть и отличалась от прежней заведующей мягким нравом, но спуску никому не давала.

5

Людмила Ипполитовна стремительно пошла на Ваську, замахнулась и треснула ладонью по его холодной заплаканной щеке. От звонкого шлепка все присутствующие застыли на месте, испуганно переглянулись и выжидающе смолкли:

– Ты что наделал? Ты зачем старика довел?

Губы Васьки затряслись, он резко развернулся и готов был выбежать, но Людмила вцепилась мертвой хваткой в его плечо и заорала на ухо:

– Сам перед ним оправдываться будешь!

Глаза командира округлились, чувства волной схлынули в пол, плечи обмякли, опустились, а через секунду сердце застучало с новой силой, распуская огонь по всем клеткам. В груди заклокотал горячий ком, и Васька выдохнул:

– Он живой?

Чуть слышно охнула Антонина, а седые букли запрыгали ей в ответ. Заведующая, не стесняясь, громко высморкалась и подняла потерянную голову:

– Многих Екатерина на тот свет отправила, но нашего Лукича так просто не возьмешь. В больнице он.

Потом поставила несчастную на стол, прическу ей поправила, краску поскребла и, вздохнув, произнесла:

– Дурак ты, Вася.

Но ничего в тот момент не трогало Ваську, не волновало его воспаленный ум больше, чем новость о директоре. Ужас прошедшей ночи и всех переживаний мгновенно растворился. Васька вне себя от счастья бросился обнимать упирающуюся Людмилу и звонко вскрикнул:

– Ура! А я уж было подумал… Я сейчас же к нему, я все объясню!

Но заведующая глянула до того грозно, что тот остановился и помрачнел:

– Никуда ты, Василий, не пойдешь, пока не исправишь то, что натворил. Во-первых, бери голову и быстро в мастерскую. Во-вторых, ребятам скажи, чтобы туловище убрали, выставку откроем во что бы то ни стало!

Васька вскинула ладонь к виску, пятками стукнул, отдавая честь, и вылетел из кабинета вон, только вслед ему понеслось: «Екатерину! Екатерину забери!»

Небольшая комната, служившая музею мастерской, как всегда была завалена инструментами, остатками воска и нечесанными париками. В единственное окошко под потолком пробивался слабый уличный свет, поэтому мастерица Антонина включила свои лампы у стола и принялась колдовать. Она знала, что желтое пятно краски на щеке императрицы можно убрать и быстро привести ее в должный вид. Знал это и Васька, который хоть и не стал художником, но все же не раз видел, как умельцы и железо состаривают до неузнаваемости и лица восковые искусно превращают в шедевр. Поэтому, когда все Романовы заняли свои места, Петр Первый с высоты своего роста взирал на готовую выставку, а Мэрилин Монро задорно улыбалась в проходе к мамонту, он выдохнул, и долгожданное облегчение растопило горящее совестью сердце.

Семен Лукич появился только на следующий день, молча прошел к себе и не показывался до полудня. Робко Васька заглядывал в кабинет и пытался заговорить, но жестом ему указывали за дверь, бросая короткое: «Потом». Пока вдруг директор не позвал его сам. Не отрывая глаз от записей и обращаясь одной лишь лысиной, Семен Лукич сухо спросил:

– Почему музыка не играет в зале с фигурами?

– Так не выбрали. Классика или еще какая?

– Без меня решить не можете?

Васька побледнел, весь сжался, пролепетал:

– Да я и не думал, что это моя ответственность?

Семен Лукич сурово поднял одну бровь:

– Однако… Лампочка мигает, видел?

Васька, все больше теряясь, кивнул.

– Что ж не поменял? Или тоже не твоя ответственность? – не дождавшись ответа, продолжил, – небось и розетки у нас проверены, и на складе полный порядок?

Не понимая, к чему клонит Семен Лукич, Васька схватился за лямки комбинезона и тупо уставился в стену.

– Молчишь, значит, – вздохнул директор, встал из-за стола и, подозвав воспитанника, направился в залы. Они ходили по музею, и везде он находил то облупившуюся краску, то чуть провисшие шторы, указывал на пыль шалям-смотрительницам и звонко отчитывал каждого, кого встречал на пути, за малейший проступок даже двухлетней давности. Постепенно молва о бунтующем директоре дошла до последних, и когда тот появился, его встретили, натянуто улыбаясь и усиленно протирая то, что и так сияло чистотой.

– Бросьте мне это. Как искусственные, похлеще наших экспонатов, – не оценил стараний Семен Лукич и двинулся к самому страшному, чего боялся Васька – к фигурам. Там внимательно осмотрел каждую деталь, пожал руку Ленину и подошел к застывшей в своем величии Екатерине.

– А ничего, не дурна. Как ты думаешь, Василий?

– Угу, – промычал тот в ответ.

– И голова на месте, да?

Внезапно Васька не выдержал, сломалась внутри ветка терпения, он взвыл белугой и отчаянно простонал:

– Зачем вы мучаете меня? Я же как лучше хотел, извиниться. Прийти к вам, покаяться. Знаете, чего мне эта голова несчастная стоила?

– Почему ты вообще унес ее? – тихо заметил Семен Лукич, – покаяться он хотел. Да я свою на место Екатерины чуть не прикрутил, когда увидел пропажу. У нас открытие, а музей вверх дном, кто ж так делает? Уважением одним к бабушке покойной сыт не будешь, Василий, понимаешь? Уволить бы тебя по-хорошему, и дело с концом, – закончил и отвернулся.