Елена Аронская – Вечный маятник (страница 5)

Вся жизнь перед Васькой пролетела, знал он, что не смыслит ни в чем, кроме этой работы. И то вдруг понял, что и ее делает, спустя рукава. Уже не тот он маленький мальчик, слоняющийся после школы вокруг первобытных. Осмотрелся по сторонам, сунул руки в карманы и тихо прошептал:

– Имеете право.

– Имею, конечно. И право, и мнение.

– Испугался я. И того, что натворил, и что вас подведу. Хотя ведь знаю, что все поправить можно было.

– А ты как трус.

– А я как трус, – согласился Васька, – бегу куда-то да от кого-то. От себя же первого. Мне же когда сказали, что вас нет, я подумал о страшном. Даже не стыдно стало, нет, а позорно как-то, что из-за меня. Глупое, детское решение могло стоить целой жизни. Я с головой этой, вы в больнице, страшный сон какой-то.

Вдруг Васька встрепенулся:

– Знаете, что? Хватит! Я тут как паразит у вас, вроде делаю, а вроде и нет. Не могу же всю жизнь я так, а?

– Видимо, можешь, раз делаешь, – лукаво воскликнул директор, потом улыбнулся и обнял Ваську по-доброму, по-отечески, – ни в какой больнице я не был. Так, решил посмотреть, как вы тут без меня справитесь. И ничего же, смотри, какая цаца стоит. Однако, целую выставку сделали.

Васька оцепенел:

– Как не были?

– Вот так. Ты вон штуки выдаешь, и я решил не отставать, – вдруг захохотал повеселевший директор, – а вообще полезно, скажу я тебе. Быстро вы со всем управились.

Он довольно погладил свою лысину и задорно подмигнул:

– Ну что, музыку-то будем выбирать?

– Семен Лукич, но вы же… А как же… – растерянно лепетал взволнованный бригадир.

– Голову будешь еще красть?

– Никак нет.

– А розетки проверишь?

Васька воодушевился, плечи расправил:

– До одной целехонькие будут!

– Вот и славно, – потер ладони Семен Лукич и снова прикрикнул, – чего стоишь тогда, за работу давай!

Он увидел, как скрылась спина уже взрослого Васьки, услышал, как тот замурлыкал под нос веселую песенку. Семен Лукич ткнул локтем молчаливую Екатерину:

– Гляньте-ка, товарищ императрица, не думал я, что в паре с вами поработать придется. Так и воспитаем молодежь.

Директор всея музея раскланялся перед Романовыми, поднял вверх кулак: «Работаем, друзья», и бодро зашагал по залам к себе в кабинет.

Старый я

1

Федор Михайлович не хотел жить один. Хотя не признавался в этом даже себе.

Он не любил готовить и с удовольствием уплетал стряпню милых сердцу дам. Он не был опрятным, а тем более чистоплотным, однако с теплотой слушал недовольство из-за неубранной посуды и грязных вещей. Он ворчал, когда просили купить хлеб по пути домой, но с постоянной улыбкой протягивал сверток в родные руки.

Однажды в его жизнь ворвались внуки. Карманы наполнились конфетами, сердце теплотой, а квартира игрушками. Федор Михайлович вновь, как в своем пионерском детстве, взбирался на табуретку и рассказывал стихи, а малышня с хохотом повторяла за ним.

Знакомство со смертью произошло внезапно, она унесла с собой жену. Потом и любимую подругу, к которой Федор Михайлович успел прикипеть, но не успел довести до ЗАГСа. В то же время карьера сына стремительно ползла вверх. Его труды оценила некая эстонская фирма, куда тот уехал без малейших сожалений. Вместе с ним стихотворения на табуретке и ушедшее пионерское детство. Но больше всего удивила пропажа кота Борьки, бывшего ему другом последние двадцать лет и вдруг не вернувшегося с прогулки.

Федор Михайлович смял газету, пробурчал неразборчивое: «Лучше б не читал», и направился на балкон. Шаркая тапочками, на ходу достал из полинялых спортивок сигареты и зажигалку. Прикурил и, еще не дойдя до балкона, вовсю дымил любимыми «Бонд». По квартире мягкими волнами расползался дым. Он проникал в обивку дивана, в одежду, наполнял собой пространство шкафов и тумбочек. Федору Михайловичу не было до этого дела, запахи его не волновали, а уж чужое мнение тем более. За годы курения седые усы пожелтели от дыма, а губы постоянно причмокивали, будто перебирая сигарету. Привычка вошла в обиход, стала частью жизни, а в какие-то моменты спасением.

Федор Михайлович облокотился на балконные перила и лениво наблюдал за происходящим во дворе. Жаркий май сморил в тот год всех, и народ спасался, как мог. У дома ребятня визжала и бегала с водяными пистолетами. Чуть дальше девчонки-подростки в ярких купальниках разложились на траве у дворовой клумбы. Их смех и щебетание доставляли нежное удовольствие – молодые, энергичные, необремененные заботами и стеснением. Федору Михайловичу нравилось за ними наблюдать, он представлял, как мог бы к ним подойти, завести разговор, купить на всех лимонад, а в субботу пойти на танцы. Как бы они улыбались его шуткам, а он раздувал щеки и щеголял придуманными байками. Только смахнуть бы с себя лет тридцать, а то и сорок.

Он рассмеялся, представил, что было бы, подойди он к девчонкам сейчас – дед в тапках, хотя ради такого случая он бы надел новые, в клетчатой рубашке, что называется «на выход», и в брюках. Непременно, он нашел бы свои лучшие брюки, отгладил стрелочки с помощью марли, как делал всегда. Ни одной из своих спутниц жизни он стрелок не доверял. Федор Михайлович гневно вырывал утюг и кричал, чтобы никто не смел трогать его брюк. А уж когда невеста сына в надежде угодить будущему зятю, сожгла самые дорогие и любимые, он выкинул и гладильную доску, и утюг, чтобы никто не прикасался к его вещам. Да и сам решил брюк не носить: слишком высока вероятность, что не туда пойдет стрелка или задымится штанина.

«Радикальные меры, папа», – сын не одобрил, пожал плечами и съехал с невестой в съемную квартиру.

«Это не мера радикальная, это руки не из того места у кого-то», – нахмурился Федор Михайлович и бросил окурок в жестяную банку на балконе. Воспоминания закружились в голове, перед глазами встала картина – невеста в слезах, сын в гневе, летает утюг, брюки.

Квартира опустела тогда ненадолго. Вскоре в ней появилась женщина, та самая, недошедшая до ЗАГСа. Она не позволяла курить даже на балконе, с щепетильностью убирала каждую пылинку, и от нее всегда пахло ванилью. Для Федора Михайловича так и осталось загадкой, как она могла жить с ним, не самым аккуратным и довольно ворчливым дедом.

Сейчас квартира вновь была пуста, что довольно сильно огорчало ее хозяина и доброты в голосе отнюдь не прибавляло. Он, словно маленький ребенок, хотел капризничать, требовать, подставлять ухо для трепки, если надо, и щеку для поцелуя. Степень морщинистости своей щеки его не волновала, а вот если целовать чужую, то желательно чтобы ей было от шестидесяти до шестидесяти пяти.

Но желающих не находилось, а может никто пока не искал.

Федор Михайлович покосился на ребятишек с пистолетами и вздохнул. Не то, чтобы он сильно скучал по внукам. Тех уже не интересовали детские забавы. Его мальчишкам было не меньше четырнадцати. Он знал, что пройдет несколько лет, и они станут еще дальше, чем есть. Внуки, выросшие без деда в другой стране, со взглядами, которых он никогда не поймет, с миром, в котором ему не побывать.

В квартире раздалось щебетание птиц – задумка первой жены, за которую он когда-то заплатил кучу денег. Кривился, ругался, что его раздражают эти звуки, но за тридцать лет не предпринял ни одной попытки поменять дверной звонок. Федор Михайлович вытянулся и прислушался, вдруг ошиблись. Но птичья трель раздалась вновь. Пришлось покинуть наблюдательный пост и поплестись к двери.

Мучаясь любопытством и желая подержать интригу, Федор Михайлович не стал заглядывать в глазок. Вместо этого он пригладил волосы, отдернул линялую футболку и даже мельком взглянул в зеркало. Распахнул дверь, но сразу сник.

Откровенно говоря, Федор Михайлович сам не знал, кого хотел увидеть на пороге. За дверью оказался соседский мальчишка Олег, который частенько брал книги для школьного чтения.

– Здравствуйте, Федор Михайлович. Отдать вот хочу.

– Приветствую, малец! Быстро ты с ними расправился. Заходи, коль явился.

Олег прошел в квартиру, скинул кроссовки и прямиком направился к шкафу. Федор Михайлович только успел удивиться расторопности парня – слишком по-свойски он чувствует себя в его доме – а тот уже расставил принесенные книги и собрался уходить.

– Новые брать не будешь? Кого вы сейчас проходите?

– Никого уже не проходим. Остались итоговые экзамены за год, и будут выставлять оценки, – отмахнулся Олег.

– Для себя тогда почитай, – гордый Федор Михайлович распахнутой ладонью указал на шкаф, – смотри, какое изобилие, всю жизнь их собирал.

Олежка явно смущался, постукивая пальцами по полке, и нерешительно сказал:

– Вообще-то я больше не хочу читать.

– Что за глупости? Читал, читал, а тут не хочешь?

– Вы сами-то их читали? – Олег улыбнулся уголком губ и склонил голову набок, – они же нетронутые. Открываешь, а они скрипят. Хотя им лет сто уже.

– Прям уж сто. Эх, малец! В мою молодость все за такими гонялись.

Федор Михайлович рассмеялся. Гордость за его коллекцию книг состояла лишь наличии книг. Мысль о том, что их надо читать, а не просто ставить на полку, не усвоилась, однако нисколько не смущала. Всю жизнь он заказывал, выписывал, покупал книги, стоял за ними в очередях, тщательно следил, чтобы из собрания случайно не исчез какой-нибудь том. Коллекционером он себя не считал, но богатство огромного во всю стену шкафа иначе, как коллекцией, не называл.