Елена Аронская – Вечный маятник (страница 2)
Илья заморгал, беспомощно взглянул на Игната Прокопьевича:
– Какая баня?
– По-черному, – услышал он ответ, – а то! Как есть пойду. Традиция такая – по субботам в баню ходить. Забуду вас всех на час-другой, да и дочка с ейным мужем ждут. Во времена только неспокойные традиция моя прерывалась, но я теперь понимаю – спокойных мне не сыскать. На роду, видать, написано: Макар Сафронович – вечный маятник. Поэтому оставьте до завтра свои разговоры. Пошел я.
Он резко развернулся и вскоре скрылся во мраке. Снова чуть слышно скрипнула калитка. Дед Макар прошел вглубь двора, отворил двери старой бани и глубоко вдохнул запах прокопченого дерева и душистой травы. Всю жизнь вечер субботы проходил одинаково, вся семья это знала и готовилась чуть ли не весь день. Что бы ни было, прольется вода и смоет невзгоды.
Он тронул не раз омытые бревна, прислушался к звонкой тишине внутри. На душе вдруг стало спокойно, хоть и знал: его баня останется здесь. Через время черное небо прорезал дымок. Сначала тоненькой струйкой он улетал ввысь, потом наверх потянулся столб сизого дыма. Заклубилось былое вокруг дедовой бани, уносились на мгновение тревоги и горечь расставания. Сегодня дед Макар был еще дома.
При создании Куйбышевского водохранилища в зону затопления попали 293 населенных пункта. Перенос Ставрополя-на-Волге осуществлялся в 1953—1956 годы согласно плану застройки. Вскоре город был переименован в Тольятти.
Голова Екатерины
«Уважаемая Людмила Ипполитовна!
Прошу содействия! В запасниках музея два Петра Первого, обе Екатерины, последние Романовы, Ленин и Мэрилин Монро. Как последняя барышня оказалась в списке, угадать трудно, но пусть будет, раз пришла. Но я отвлекся. Людмила Ипп… Фу ты, отчество у вас, конечно, принеудобное. Наградил вас батюшка, не написать, не выговорить. Буду по-свойски, все ж не первый день стены музейные подпираем бок о бок, не первый год несем культуру в народ наш темный. Можно и по-простому. А если уж совсем просто, говорю откровенно: Людочка, выделите два зала, лучше на втором этаже. Там с Невы свет хороший. Солнце, когда есть, так и лезет в окна. Подсветит натурально, на лампы тратиться не будем. Поставим там выставку, а то никак фигуры от времени рассыпятся. Хоть и восковые. Стоят бесхозные, а их бы людям показать, да и бюджет пополнить нам не мешало. Помню, ставили мы ее годами ранее, хороша была. Пора бы и снова зеленый свет дать.
С надеждой на ваше понимание, Семен Лукич.
Это не просьба. Читай – приказ директора. Пока неофициальный».
«Семен Лукич, письмо ваше получила и имею ряд вопросов. Но буду придерживаться вашей манеры и спрошу по-свойски: Сеня, где я залы возьму? В одном первобытные стоят, во втором мамонт потолок подпирает. И так еле затащили, обратно только частями.
И еще: как мы из немногочисленных Романовых и Мэрилин Монро выставку соорудим? Народ наш, как ты выражаешься, темный, хотя я так не считаю, не поймет. И бюджет, извини, наоборот затрещит по швам.
Надеюсь на здравомыслие, Люда».
«Так, Людмила Ипполитовна, я понял ваш настрой. Раз не готовы по-хорошему, будет, как я сказал. Готовьте помещения. Приказ получите от секретаря.
Директор музея Семен Лукич Хотейцев».
«Уважаемый директор Хотейцев! Готова предоставить один зал. Первобытных к мамонту. Романовых к окну. Пусть Невой любуются.
Заведующая фондами музея Людмила Ипполитовна Корь».
«Люда, вы меня убиваете. Я скорблю от вашего невежества. Вам ли не знать, что между царями и мамонтом пропасть времени. Как минимум римское право, как максимум Киевская Русь. Их невозможно соединить. С. Л».
«В проходе Монро поставим. Пусть соединяет поколения. Люд. Ип».
«А Ленина? Семен Лук».
«И Ленина. Людмила».
«Куда?»
«К Монро».
«Позвольте, как по́шло!»
«Семен Лукич! Довольно! Я слышу, как взывает к помощи ваша клавиатура. Я иду к вам!»
«Конфеты захвати, чаю попьем. Жду!»
1
Толпа рабочих кинулась в зал. Там, не разбираясь в выражениях, истошно вопил директор всея музея Семен Лукич:
– Кто уронил Петра Первого? Почему Петр на полу?
– Ну, упал, пока перемещали. Подумаешь, – пробубнила в белую шаль не менее белая и пушистая смотрительница.
– Да что б вас так кидали, – не унимался Семен Лукич, – он же император! Да он бы вам… Да знаете, что бы он сделал? Голову с плеч в один миг! Немыслимо! Петр на полу… Ну-ка, долой отсюда!
– Какую голову? Куда долой? – пролепетала заведующая, примчавшись на крик, – товарищ директор, вы мне и так всех запугали. С вашими методами будете сами выставку собирать.
– Он – император, – протянул Семен Лукич, подпирая пальцем потолок.
– Вчера император, сегодня фигура. Да и то не вечная, – хмыкнул Васька, шмыгнув носом.
– Почему это не вечная? – раздался голос в белом облаке шали.
– Ну дак восковая. Спичкой раз, и нет ни фигуры, ни императора, – Васька загоготал, довольный шуткой, а бригада в комбинезонах заулыбалась в ответ: «Точно», «Круто сказал», «Он у нас голова».
Семен Лукич окончательно рассвирепел:
– Ты погляди! Распоясались! Да я вам! – теперь к потолку грозно вознесся директорский кулак.
– Тихо, тихо, – бросилась к нему заведующая, – вот увидите, в три дня управимся. Перенесем и Петра, и Екатерину. Всех упакуем, никого не уроним.
Она бросила взгляд на императора, глянула на Ваську:
– Поднимите вы его. Иначе мы тут все валяться будем.
Вскоре зал обрел черты музейной выставки. Вдоль стен выстроились восковые фигуры и взирали на суету вокруг, будто все понимали. Притихшие смотрительницы подглядывали тайком, кутались в шали и сжимали сухие кулачки, готовые грозить непослушным посетителям. Серьезная Людмила Ипполитовна строго следила за рабочими в комбинезонах. Те по ее указаниям переставляли, носили, убирали и меняли. Васька же сначала отлынивал, сославшись, что он командир – ему не положено, а затем лениво поддался уговорам и, закатывая глаза, принялся помогать.
– Василий, здесь бы стену подкрасить. Смотри, облупилась аккурат за Николаем, – скрипнула шаль, – нехорошо это. Музей ведь, не конторка какая.
– А ну, цыц, – шикнул Васька, но, поймав грозный Людмилин взгляд, примолк сам, – ладно, ладно, не зыркайте.
Из складских музейных недр тут же появилась банка краски. Желтыми мазками она разливалась по стенам, а Ваську гоняли из угла в угол, находили новые дыры, нуждающиеся в ремонте. Он тем временем все больше и больше закипал, кляня на чем свет музей и его обитателей, бесцеремонно ругал Романовых и не уставал ворчать про командира.
Уже отклонялись шали, ушла в кабинет Людмила, а валик безостановочно катался, размазывая желтый. Васька наливался бранными словами хлеще спелого яблока, как вдруг все оказалось готово. Он заправски выругался, но не забыл похвалить:
– Кто молодец? Я молодец! Свое дело знаю! А то ишь придумали тут. Хихикали, что не закончу. Не на того напали! – схватившись за лямки комбинезона он чуть подался назад взглянуть на работу, сделал шаг и едва не угодил в банку с остатками краски. Нога проехалась по гладкой жестяной поверхности, Васька растерянно вскинул руки и, потеряв равновесие, всем туловищем припал к окрашенной стене.
– Фух, пронесло! Живой! – ухмыльнулся он, отлипая. – Видали, как я?
Молчаливые фигуры даже не шелохнулась, только холодные глаза внимательно наблюдали за каждым движением. Тогда он колесом прошелся мимо, гордо выпятив красочную, испачканную грудь, и тыкнул в Екатерину:
– Видишь как, и мы могём! – дружески похлопал царицу по щеке и на секунду оцепенел. По спине пробежал противный холодок, а рот открылся в немом ужасе. Он смотрел и не верил глазам – на восковом лице остался жирный желтый отпечаток. Васька перевел взгляд на свои грязные ладони и вздрогнул. Страх еще плотнее сжал и без того едва бьющееся сердце.
Издали раздались веселые голоса рабочих. Приближающийся смех людей барабаном застучал в Васькиной голове. Он только успел растрепать царский парик и скрыть следы преступления, в зал ввалилась толпа:
– Эй, командир, заканчивай. Пошли уже!
– Иду, ребят, – треснувший голос дрожал, но за натянутой улыбкой рабочие не заметили подвоха.
– Давай, мы на выходе, – раздалось почти у дверей.
– Не ждите меня. Я сам доберусь, – кинул Васька, и минуты показались вечностью. Наскоро он оглянулся, увидел суровое лицо Петра Первого и, вздохнув, запустил пятерню в парик Екатерины. Всего несколько ловких движений, и восковая голова легко поддалась умелым рукам. Похититель быстро отыскал мешок, сунул туда сокровище и растворился в темноте наступившей ночи.
2
Уже дома Васька извлек голову и схватился за свою. «Что же я наделал!» – билось в ней, а немые глаза напротив пристально наблюдали и словно смеялись.
Екатерина с желтыми отпечатком ехидно смотрела на своего вредителя всю ночь. Тот пытался отвернуться, отворачивал ее, даже закидал тряпками, но само ее присутствие внушало липкий страх.
«Так, никому не скажу. Они придут утром, будут разбираться. Спросят, отвечу, что понятия не имею», – рассуждал Васька в полудреме, но тут же вскакивал и в сотый раз пересекал комнатные метры.
Вскоре предрассветные лучи принесли новый день, а вместе с ним тревожный краткий сон. Чудился Семен Лукич, его лицо печальной маской глядело на пустой зал, где единственным экспонатом была голова Екатерины с пятном на щеке. Она лежала ровно посредине, без почестей, защитных стекол и тумб. Такая, как есть, на полу в слое пыли. Директор склонился, потрепал путанные волосы и печально сказал: «Что ж ты, Василий. Я тебя пригрел, командиром поставил, а ты, оказывается, совсем без совести. Да и без разума, раз такое натворил».