Елена Антонова – НЕпокорная степь (страница 2)

Дородная риднянка оживилась и на ее вздутых щеках появился румянец. Она что-то буркнула мужу и тот остановился у кадушки, в которой лежали деревянные поварешки, разделочные доски, скалки и разные столовые приборы из дерева, расписанные цветами и покрытые лаком.

Надутый женатик пошевелил усами и заговорил с ремесленником:

– Ну чего ты мелешь? Так тебе не продать ни единой своей дранной ложки, если будешь так с покупателями балакать. Ишь чудак! – Усмехнулся пузан, глядя при этом на свою, такую же пышную даму, что в точности была под стать ему. – Решил с чужими бабами заигрывать? Своими брехнями ты только оплеух соберешь на базаре, а не гроши. – Поучал риднянец, что по возрасту был лишь на пяток лет старше Никифора, но на вид – все десять.

Приземистый мужик на коротких ножках хохотнул своему остроумию, от чего его круглое пузо затряслось, а сам он напомнил искусному ремесленнику гарбуз, что вымахал на его грядке в прошлом году, и это был самый крупный овощ, пришедший Вятко старшему на ум, когда тот глядел на потенциального покупателя.

Хозяина товара зацепила колкость напыщенного индюка, коем пред ним предстал этот мужик , и ему не пристало оставить его без ответа, поэтому он улыбнулся и снова заговорил рифмами:

– Ну брешу иль не брешу, а я вот, что вам скажу: у меня есть все для всех и товар мой ждет успех: тут и скалки, и посуда, даже расписные блюда! Подходи, интересуйся, коли хошь, так ты любуйся! Оплаты за просмотр не беру, поцелуем лишь взыму!

Гарбуз на ножках возмутился и поправив свои седоватые с желтизной усы, снова буркнул, желая блеснуть юмором перед своей супружницей:

– И чьим же поцелуем ты взымаешь? Не хочешь ли ты, плут, сказать, что тебе и мой сойдет? Ты хоть думай, шо балакаешь, а то какой-нибудь ревнивец тебя пришибет!

Никифор тоже в долгу не остался:

– Ну-у-у-у, – протянул оппонент задорно, – еще не нашелся тот умелец, что рискнул бы со мною тягаться, а вот местные девки не жалуются на мои услуги, наоборот, отбоя нет от покупательниц. А что на счет поцелуя, отвечу вам так: на что мне с мужиками то цацкаться? Не-е-е, с усатых дядек поцелуй не требуется, а вот красны-девицы твоей, как раз сгодится. – Сказал он и, подмигнув пышногрудой, обратился уже к ней. – Ну, что красавица, давай оплату, – пролепетал он, подставляя щеку и указывая на ямочку указательным пальцем, – и может подарок сделаю по блату. Выбирай товар любой, а я порадую суммóй!

Баба, залившись краской, стала растерянно поправлять волосы на голове, позабыв, что они скрыты под расшитым узорами красным повойником, а вот мужинек ее шутку не оценил и, увидав, как его благоверная оживилась, сам стал похож на наливное красное яблочко, но только от злости.

Усы пузана так и заходили на его лице от возмущения. Он, пронзив своим испепеляющим взглядом, резко отдернул руку неверной супруги от своего локтя и затарахтел, словно старый тетерев, привлекая к себе лишнее внимание, охочих до новых сплетен, которых нашлось не мало:

– Я не снесу такого оскорбления к себе от какого-то низкосортного торгаша! Чтоб ты меня… да еще в присутствии моей жены… да с моей женой!? – Начал было мужик, стискивая кулаки и брызжа слюной из-под усов.

Никифор, видя как все больше зевак собирается, быстро его успокоил:

– Тихо, тихо, ты, дядь! – Весело улыбаясь, вымолвил плотник, успокаивая недовольного покупателя. – Так это жена твоя? Я-то думал дочка! Но раз так, то принимай мои поздравления, что женился на такой красотке, видимо, дядь, ты еще тот ловкач! – Хитро польстил ему торговец своих изделий, по-доброму журя его указательным пальцем. – Коль так, то поцелуев не принимаю от замужних. Я своим принципам не изменяю! – Твердо закончил он.

Уверенный в себе Никифор знал, что лесть – лучшее снадобье для таких хвастунов, как этот надутый индюк и не прогадал. Усатый, услышав, что его похвалили, сравнив с дамским угодником, да еще и жену красоткой назвали, расплылся лицом в блаженной улыбке, а вот жена его расстроилась, что не видать ей теперь поцелуя от знаменитого красавца-плотника.Толпа, что в ожидании причины для новых сплетен, окружила пятачок мастера, тоже растворилась, потому как в этой ситуации не нашла для себя ничего ординарного, когда рассчитывала поглядеть на драку.

Теперь же, прибывая в добром расположении духа, мужик был готов взглянуть на товар, который в сложившейся ситуации выглядел более привлекательным в его глазах.

Ремесленных дел мастер же, пустив пыль в глаза своей лестью и прибаутками, что исторгал из себя так же ловко, как и мастерски обходился с деревом, нагрузил покупателя и его жену половиной своих изделий, красноречиво описывая, как каждая вещь необходима им в быту и, дополняя все это юмористической репризой. На радостной ноте, распрощавшись с парочкой, он принялся ловко перекидывать медяки и чеканные серебрушки, радуясь своей удачной выручке и представляя, как счастливы будут его обожаемая женушка и дочурка, увидь они такой крупный улов, что пришелся как никогда к стати.

Пока глава семейства ликовал своей нежданной добыче, его супруга на пару с дочерью битый час блуждали по ярмарке в поисках “того самого” наряда для невесты, но “то самое ”, что-то никак не попадалось.

Жена Никифора Аксинья отличалась от своего привлекательного и веселого мужа. Ее сухое лицо с острыми очертаниями было обыкновенным, в нем не было ничего такого примечательного, за что ее можно было причислить к красавицам, скорее она походила на мышь своей серостью и простотой. Фигурой она была худощава и предпочитала в одежде темные тона, из-за чего казалась хмурой и неприветливой, но сердцем она была чиста и для всех открыта. Хоть женщина и не обладала природным магнетизмом и талантами, как у ее супруга, зато, в работе ей не было равных и все в деревне Тютева знали, что более хозяйственной бабы не сыскать, и, вдруг что, обращались к ней за советом или помощью по хозяйству, всегда она помогала и никому не отказывала. Соседи ее любили, но часто высказывались по поводу ее настроения, мол, если б она хоть иногда улыбалась, то было бы куда лучше, а так ее привычное изможденное лицо всем напоминало простоквашу. А вот с незнакомыми людьми было все наоборот, завидев ее, пришлые старались обойти стороной, уж больно впечатление она на них оказывала отрицательное из-за своих бровей, что нахмурившись, создавали видимость притязательности с некими угрожающими нотками. Малые дети и вовсе принимались рыдать в присутствии Аксиньи.

Сама жена Никифора по этому поводу не особо печалилась , а даже радовалась в душе тому, что ее оставляют в покое и зовут только по делу, да и улыбаться насильно она не любила, считала это полным лицемерием и всегда, когда здоровалась с соседями, думала про себя: “ну как люди могут улыбаться, когда у самих на душе кошки скребут?”

Третья и самая главная участница ярморочной вылазки была их старшая дочь Кристина, которую близкие звали на старый манер “Христя”. Девице вот-вот стукнуло девятнадцать и она, являлась первой красавицей во всех близ лежащих деревнях, готовилась к скорому замужеству с нетерпением и трепетом, присущим всем молодкам и юношам, которые впервые в своей жизни стояли на пороге грандиозного события, что случалось только раз в жизни.

А поскольку, юная паночка была чрезвычайно избирательна к своему свадебному наряду и не хотела ударить в грязь лицом перед подружками, а особенно перед своим женихом, то тщательно присматривалась к убранству, выставленному на лавках. К сожалению, за долгие часы поиска не было того, что зацепилось бы за ее ястребиный взгляд. Вся продаваемая одежда была скромнее, чем рассчитывала девица и подходило разве что для повседневного ношения, а ей хотелось, чтоб ее свадебный гардероб блестел от бисера и стекляруса, чтобы ее по сиянию можно было за сто верст увидать и, чтоб званные гости ослепли от такого сполоха бликов и зайчики потом весь месяц у них в глазах бегали, как бывает от вспышки молнии, когда на нее в упор смотришь. Но, кажется, мать не разделяла рвения дочери поразить гостей экстравагантностью свадебного наряда и уговаривала дочь остановиться на том убранстве, что по ее вкусу выглядело скромнее, ведь женщина считала, что скромность свадебного наряда невесты только подчеркивает ее целомудрие и кротость.

Эх, не знала мать, что кротость и Христя – это вообще две несовместимые вместе вещи. Ее – то можно было понять, ведь, для каждой матери ее дитя – самое лучшее, тем более, что постоянно занятая работой на хоздворе женщина на многие недостатки в характере дочери закрывала глаза, так как не могла уделять должного внимания своим детям, поскольку больная скотина для нее была в приоритете.

Вот и сейчас, помогая дочери со свадебной суетой, ее голова была забита суетой мирского характера, и женщина переживала о не доенной корове, двух свиньях, гусях, курах, и о том, как животные переносят ее отсутствие.

– Христя, давай уже поторапливайся, – подгоняла Аксинья свою нерадивую дочь, которая четверть часа крутилась у лавки с разноцветными атласными лентами и, прищурив один глаз, выбирала подходящую. – Нам еще свадебный венок связать надо и много всего подготовить к свадьбе: овощей отворить, тесто замесить, каравай испечь, в доме вымести, курей зарубить, колбас наделать.... – Ответственная хозяйка список могла продолжать до бесконечности, к тому же ей было так жаль тратить свое время на праздный поход по лавкам, когда дома столько работы, что она осеклась и принялась бранить свое дитяти. – Ты все ленточки полдня разглядываешь! А бери уже какие-нибудь, да быстрей домой поехали. Оксанка, наверное, уже заждалась нас, да и худоба не кормлена… – Сетовала зрелая долговязая женщина в темном платке, за которым прятала сизую из-за седины голову.