Елена Антонова – Мистические истории (страница 3)
Увидев такого профессора, Герман сам засомневался в адекватности главврача, но вспомнив разговоры преподавателей, утверждавших, что работая с психопатами врачи сами порой становятся шизиками, скостил его поведение на эту причину, ведь, как повелось, все гении немного отличались от обычных людей и в некотором роде слыли чудаками и даже безумцами.
Вернувшись в реальность, Перельман спросил у Ларионова интонацией, пропитанной дружелюбием, что невольно польстило молодому специалисту:
- Какие у вас планы на вечер, коллега?
Прельщенный Герман, даже не из-за неопытности своей, а по наивности, посчитавший, что с ним заговорили, как с равным, заерзал на стуле и, с искренней радостной улыбкой, надеясь на то, что ему предложат нечто приятное, например, совместный ужин в конце рабочего дня, ответил:
- Вообще-то никаких и для вас я полностью свободен…
- Вот и чудесно, тогда остаетесь сегодня на ночное дежурство, голубчик! – Восторженно произнес главврач с ехидной улыбкой, которая так же быстро исчезла, как и появилась. - Честно говоря, из-за нехватки сотрудников для ночных смен, я уже неделю не был в стенах дома, что экономка уже начала сердиться, - закончил он.
Надежды Германа на приятный вечер были безжалостно разрушены его наставником, ведь он, уходя сегодня утром из родительского дома, даже не предполагал, что исчезнет на целые сутки, что могло вызвать волнение у его родителей, особенно у обожающей его матушки, которая чуть что, падала в обмороки от переизбытка чувств, переживая за своего единственного сына, в ком заключила всю свою жизнь и ее смысл.
Перед глазами юноши так и всплыла картина, где мать его запрокинув ладонь к своему лбу и, со словами «о, бедный мой малышок!», падает в объятия растерянного отца, теряя свою шляпку и сознание.
- А-а-а. А-а.. Как же… - Ларионов пытался возмутиться, но не мог, поэтому он открывал рот, а слова так и не посмели вылететь из его горла, чтобы противостоять этой рыжебородой горе, так испытующе наседающей на него своими серыми глазищами.
- Какие-то проблемы, коллега? – Приподняв строго густую рыжую бровь, поинтересовался солидный мужчина в халате и шапочке, держа руки у себя за спиной.
Герман опустил глаза и сдался человеку, возымевшему над ним свою власть:
- Н-нет, никаких.
- Отлично! - Победоносно заявил главврач и обыденным своим тоном дополнил. - А сейчас, голубчик, коротко я вас введу в курс дела, прежде, чем перейти к основным обязанностям.
Перельман рассказал молодому специалисту все, что касается больницы и пациентов: что следует делать, и чего не следует, к кому можно становиться спиной, а к кому не стоит поворачиваться;в какую палату лучше идти с санитарами, а в какую нет, и кому, что колоть в случае острой необходимости, а кого выводить из катарсиса другими способами.
Профессор дал столько информации, что, даже у искушенного учебой Германа, кругом пошла голова и он не был в состоянии уместить это все за раз. Но, благодаря наставлениям главврача, Ларионов понял насколько Перельман любит свое дело и знает каждого пациента по именно и всю их историю жизни.
Далее его ждала бумажная работа на пару со своим наставником, а после трехчасовой кабинетной экзекуции был осмотр новых поступивших больных. Все это время, Герман следовал наставлениям профессора и по его приказу стал его тенью: он делал то, что ему велели и больше не пытался умничать или проявлять свою инициативу, а только наблюдал и внимательно слушал.
Уже к концу напряженной изнурительной работы, которая отняла все силы молодого специалиста, Ларионов понял, что пропустил обед, но не он один, ведь Перельман, от кого он не отходил весь день, тоже не обедал.
- Честно говоря, - обратился профессор к своему протеже, параллельно избавляясь от белого халата и накидывая на себя шерстяное темно-коричневое длинное в пол пальто, - сегодня вышел насыщенный день. Обычно все гораздо тише и спокойней, но будем считать, что это твое боевое крещение, дальше будет проще… Кстати, пока столовая не закрылась, пойди поешь, я дам распоряжение и, если произойдет что-либо экстренное, не пытайся справиться с этим самостоятельно, а зови санитаров или разыщи меня через телефонистку. Ну а пока у тебя есть свободное время, изучай истории болезней пациентов и запомни, чтобы приступить к лечению, ты должен узнать пациента, как самого себя... Так тебе будет проще понять, чем вызвана болезнь и уже на основе этого назначить правильное лечение. – Сказал Перельман, а после вдумчиво добавил, как бы про между прочим, – хотя это невозможно…
- Что невозможно, Федор Иосифович? – Поинтересовался Герман, с нетерпением ожидая, когда главврач покинет больницу, и юноша сможет передохнуть и расслабится в тишине.
Внимание Перельмана вновь вернулось к новому сотруднику.
- Знать себя, конечно! Ведь это же не возможно, и вы вскоре в этом убедитесь, голубчик. – Закончил рыжебородый и, повязав вокруг своей шеи вязанный шарф, надел на лысеющую макушку помятую шляпу с короткими полями, и, пожелав ему всего хорошего, наконец исчез из кабинета.
Впечатление нынешнее о профессоре у Германа, в отличии от первоначального, что сложилось в начале дня при знакомстве, сформировалось неоднозначное: он видел в нем того светилу науки - преданного и верного своей профессии и делу, которым восхищались остальные, но с другой стороны этого краеугольного камня, скрывался многогранный человек, настроение которого менялось очень резко, и это иногда вызывало недопонимание, в основном из-за мыслей его, что изливались изо рта сумбуром, неподлежащим объяснению или толкованию. И, не понятно было, что ими он хотел сказать, либо, что имел ввиду, говоря запутанно, а местами резко или ласково.
«И как эти две абсолютно противоположных личности могут уживаться в этой заурядной внешности, несвойственной ни одному из этих типов?» - Мысленно поинтересовался юноша, размышляя о ученом еврее, развалившись на стуле.
Чуть позже, когда больница опустела, а вся суета стихла с ночью, Ларионов поужинал
и по телефонному аппарату, что на первом этаже, сообщил родным, о том, что его первый день работы немного затянется до утра, а также попросил не волноваться и не падать в обморок свою маман.
Как не странно, но родители восприняли новость спокойно, без лишних эмоциональных всплесков его матушки Ксении Александровны, и даже подбодрили своего отпрыска похвалами.
Получив наставление от родителей и восхищение собой, интерн отправился в ординаторскую, прихватив с собой историю болезней пациентов для изучения. К счастью ему никто не мешал заниматься любимым делом, а именно изучать. Дежурные санитары находились в отдельном помещении и предпочитали компанию друг друга за игрой в карты или обсуждением бытовых вопросов.
Ближе к полуночи в стенах больницы начала твориться настоящая вакханалия. Тяжело душевнобольные стали метаться по своим палатам и вести себя, словно они зверье: вешались на дверных ручках, взбирались на оконные решетки, влезая под самый потолок, скреблись в двери, прыгали по кроватям, будто дикие обезьяны, и, издавали звуки, заставляющие кровь холодеть от ужаса.
Новичку по этому поводу пришлось несладко. Вместе с санитарами Герман утихомиривал жертв припадка с помощью медикаментов и деревянных дубинок, сотворенных специально для таких случаев, чтобы успокаивать особо агрессивных пациентов и не дать им напасть на персонал.
Усмирив всех взбунтовавшихся, эмоционально и физически выжатый Ларионов поплелся в ординаторскую и, чувствуя гнетущую усталость и какое-то душевное беспокойство, он принялся за прошлое дело, от которого его раннее отвлекли.
Словно тяжелый мешок картошки, Ларионов упал в кресло. Из-за напряжения в первый же свой рабочий день, он так и не смог уснуть, поэтому взял в руки историю Арины Ранкович и стал с интересом изучать ее.
Девушка так приглянулась ему, что в нем пробудился синдром спасателя. Увидев эту ангельской красоты изнуренную юную особу, напомнившую своей миловидностью и добротой его почившую кузину Елизавету, Герману тут же захотелось стать для нее рыцарем в сияющих доспехах, что вырвет несчастную из лап душевного недуга. Эта идея так сильно захватила его ум, что молодой человек ни о чем другом думать уже не мог и, когда уже свет во всех палатах был вновь потушен, а в коридоре зажгли все ночники, Ларионов решил мельком взглянуть на спящую Арину.
Молодой психиатр, под видом того, что Перельман приказал ему наблюдать за пациенткой пуще, чем за остальными, взял ключи от одиночного сектора и палаты у дежурного, и направился на второй этаж, в самый конец крыла, где находилась палата Ранкович.
Пройдя по освещенному ночниками коридору, Герман остановился у изолированной палаты под номером 113 и заглянул в окошко. Внутри было очень темно и практически ничего не видно, но по нечетким очертаниям можно было разобрать спящую девушку, привязанную ремнями к кровати, подобно Гефесту, прикованному к скале, обреченному на страдания за его доброту.
Убедившись, что пациентка находится в покое, Ларионов собрался уже уходить, как вдруг, он увидел большую темную тень, плавно приблизившуюся к кровати спящей. Это черное облако было похоже на крупного мужчину высокого роста, толи в плаще, толи в длинном до пола пальто. Молодой психиатр подумал, что из-за напряженного чтения его глаза устали и, что это ему померещилось, но тень, подлетев к девушке нагнулась над ее головой, перекрыв собою очертания Арины.