Елена Антонова – Мистические истории (страница 2)

- Пока что ходишь за мной, как тень. Наблюдаешь, выполняешь все, что я тебе говорю и записываешь, до тех пор, пока я не решу, что ты готов приступить к практике, но до этого времени никакой самодеятельности. Тебе понятно? – Строго он посмотрел в глаза юноши, который выглядел немного растерянным. – А теперь приступай, голубчик… - поторопил его Перельман, собираясь покинуть свой кабинет, но уже, стоя в косяке двери, обернулся, чтобы изречь напутствия новичку, решившему пополнить штат больницы. - Если ты ждешь официального приветствия, то его не будет. Мы здесь, чтобы исцелять, а не для коллективного одобрения или признания. – Закончил он, хлопнув дверью.

У Германа от знакомства с Перельманом осталось двоякое впечатление: одновременно он был разочарован и восхищен, но ни то, ни другое не могло отнять его душевного ликования от того, что он принят самим Перельманом. Молодой мужчина уже мысленно представлял себе, как гордятся им его отец и матушка, и как все знакомые его отца и деда - вся эта элита, состоящая из светил науки, пожимают его руку, как равному себе, а в его честь дед устраивает званные ужины, где все молодые особы, с восхищением и томящейся надеждой ждут только его внимания, игнорируя остальных ухажеров.

Эти мысли подбадривали Германа и он, взяв в руку перо, без тени сомнения расписался на бумагах.

Сразу после того, как новому специалисту выдали халат с шапочкой и ключи от отделений, юноша, облаченный в белое направился на второй этаж, как и приказывал ему главврач.

Крики, стоны и животные звуки, издаваемые людьми, немного поразили Ларионова, но не настолько, чтобы он повернул обратно, ведь обучаясь в университете, преподаватели часто водили его курс в подобные заведения, где студенты наблюдали всю низость человеческого существа лишенного рассудка.

Выходя из палаты в окружении медсестры и двух санитаров, профессор Перельман оторвался от записей и, обратил свой взор поверх круглых пенсне на стоящего в коридоре Германа.

- Черт возьми, голубчик! Почему так долго? Я уже решил, что лучший студент курса сдрейфил. – Сардонически произнес главврач, чем вызвал смешки медперсонала.

- Никак нет, господин Перельман. – С энтузиазмом сообщил юноша в обновке и направился к коллегам бодрой походкой.

Федор Иосифович мог похвалить, но не стал этого делать, ведь не любил все эти любезности. Он был выдающимся человеком дела, своего рода новатором в области психиатрии и защитил множество докторских, а также написал с полсотни эссе и диссертаций на тему психиатрии и ее роли в жизни. Плюс ко всем своим талантам, никто не делал работу лучше, чем он, поэтому многие из-за его высокого профессионализма, прощали ему его минусы в характере, к которым относились такие черты, как грубость, прямолинейность и неумение договариваться с людьми по средством дипломатии. Одним словом, Ф.И. Перельман был интровертом, помешанным на своей работе, на которую променял свою родню и личную жизнь. Недостаток в общении и семейных ценностях, он глушил в крепких напитках и редких азартных играх в клубах, но это не мешало ему быть высококвалифицированным специалистом, ведь пил он исключительно в одиночестве и вне работы.

- Держи. – С приказным тоном, Перельман протянул историю болезни Ларионову и жестом, заставил его следовать за ним по коридору. – Это твоя первая пациентка. Как новичку, я упростил тебе задачу и даю самую безобидную, что содержится в одиночной палате… Но учти, это лишь единственный раз и в дальнейшем тебе придется видеть всякое, в том числе и защищать свою жизнь от буйных пациентов.

Слушая наставления старшего, Ларионов пробежался глазами по истории болезни и понял, что его пациентка совсем юная девушка с пограничным расстройством и хронической анемией.

Перельман остановился у железной двери, выкрашенной в светло-зеленый цвет и, дождавшись, когда санитар откроет ее, вошел первый в палату, что была наглухо занавешена темной драпировкой.

- Ну здравствуй, моя ласточка. – Заговорил Перельман неожиданно ласково, с улыбкой подходя к пациентке и нежно поглаживая ее по голове.

Темноволосая девушка с очень миловидными чертами лица, как у ребенка, лежала привязанной к кровати с перебинтованной шеей. Она подняла свои глаза, под которыми залегли темно-синие круги, что еще сильнее выделялись на фоне ее бледной кожи. Поникший взгляд и ее бледные губы, делали ее схожей с мертвецом, но при этом ее неземная красота приковывала взгляды.

– Это наш новый сотрудник и мой младший помощник - Герман Ларионов. Можешь его не бояться. – Представил новичка профессор.

Девушка подняла свои большие темно-карие глаза, окаймленные густыми длинными ресницами и очень ласково поздоровалась с новым врачом, ослепляя его своей слабой, но очаровательной искрящейся улыбкой.

Главврач развязал ремни, что сковывали запястья пациентки и снова задал вопрос:

- Ну, как ты, моя девочка? Как спалось этой ночью? – Спросил Перельман, присаживаясь на край кровати. - Сегодняшней ночью твой друг тебя не навещал?

Девушка уселась на кровать и, растирая затекшие запястья, устало покачала головой.

Федор Иосифович откинул длинные блестящие темно-каштановые завитки с плеч девушки и приступил к осмотру ее шеи.

- Давай посмотрим твои раны, моя ласточка. – Ласково сказал он ей и принялся снимать повязку.

Девушка совершенно не сопротивлялась и Герман подумал, что из-за диагноза она просто не в состоянии это сделать.

- Ларионов, помоги мне. – Приказал Перельман.

Герман отложил папку в сторону и принялся за работу. Ослабив бинты и убрав их, он увидел на бледной коже девушки пониже левого уха, две небольшие ранки одинаково-круглой формы.

«Может у нее суицидальные наклонности?» - подумал про себя бывший выпускник университета.

- Раны затягиваются. – Заключил рыжебородый врач. – Это радует, ведь это значит, что ты идешь на поправку.

Закончив с осмотром юной особы и сменив ей повязку, Перельман и Ларионов, направились в кабинет, чтобы задокументировать наблюдения за пациентами.

- Кто она такая? – Спросил помощник академика, заинтересовавшись молодой пациенткой.

Федор Иосифович, оторвался от записей и сказал.

- Арина Ранкович - моя крестная дочь. - Сказал он, охладив юнца строгим взглядом, и потом уже пояснил обычным тоном. - С ее отцом мы очень дружны. Вместе учились в лицее и сидели за одной партой… Три месяца назад Назар Ранкович обратился ко мне, и поведал, что с Ариной стало твориться что-то непонятное: девочка стала бояться света, сильно уставала, сквернословила при виде священнослужителей, начала страдать лунатизмом, еще у нее появилась аллергия на еду, и, по непонятной причине она теряла много крови, а на вопрос о появившихся ранах на ее шеи, рассказывала о чудовище, что сосет ее кровь по ночам. Мы с Назаром все хорошо проверили. Окна и двери поместья были надежно заперты и в дом не мог никто проникнуть, поэтому я и пришел к выводу, что из-за лунатизма она ранит себя, ведь ее кровать была в крови. Арину госпитализировали и лечили лучшие врачи, но от их лечения стало только хуже, поэтому я забрал ее к себе и в течении всех трех месяцев лечу, но девочке лучше становится лишь на некоторое время, а после ее симптомы возобновляются.

Герману пришла в голову идея, что профессор просто проверяет его знания, ведь не может же он – величайший психиатр, не знать, что творится с его крестной дочерью, а значит Ларионов не должен посрамить своих преподавателей и сдать этот условный экзамен.

- Возможно у нее ОКР (Обсессивно-компульсивное расстройство)? Инъекции седативных исправят дело и успокоят тревожность пациентки. – Предположил Герман, блеснув своими знаниями, чем позабавил своего собеседника.

Перельман растянул губы в насмешливой, но кажущейся злой улыбке, из-за чего его курчавая тускло-огненная борода с сединой, дрогнула.

- Ты решил мне дать совет, как лечить мою пациентку? Думаешь ее мучают навязчивые мысли? Что тебе дало право усомниться в моей компетентности? – С некой колкостью в голосе спросил главврач, от улыбки которого не осталось и следа.

Язвительность профессора загнала Ларионова в ступор и одним махом лишила его возможности проявить свои знания в полной мере.

- Простите, я всего лишь предположил. Я… я нисколько не сомневаюсь в вашей… Простите. – Виновато опустив глаза, повинился Герман, продолжая ссыпать извинения.

Во взгляде Перельмана мелькнуло что-то победоносное, что говорило неопытному бывшему студенту: «то-то же, и не лезь со своими предположениями», но в целом, мужчина не держал зла на институтского выскочку и тут же продолжил разговор, как будто этой неприятной напряженности между ними не было.

- За эти месяцы я поставил Арине, и сам же опроверг десяток диагнозов. Все тесты говорят об одном - она полностью вменяемая и не нуждается ни в каких препаратах.

- Тогда зачем вы ее держите здесь, в одиночной палате?

Профессор откашлялся.

- Здесь она под надежной защитой и не может навредить себе, к тому же и мне проще наблюдать за крестной дочерью. Я хочу разгадать эту тайну и докопаться до истины: почему вполне здоровая девочка днем, становится неуправляемой ночью? Что с ней происходит и какова причина ее перемен? К ее феномену у меня большой научный интерес и будет лучше, когда она под полным наблюдением все 24 часа. – Закончил Перельман задумчиво, глядя куда-то в пустоту, при этом выпучив глаза.