Елена Амеличева – Неугомонная травница, или От любви лекарства нет (страница 31)

Я думала, мачеха — ведьма. А оказалось, демоница.

Судьба привела меня в ее родовое гнездо.

Прикрыв глаза, едва не застонала в голос. Это же надо было такому случиться, нарочно ведь не придумаешь! А что, если демон уже написал ей, что подобрал выжившую после кораблекрушения Марьяну де Фонс вместе с семьей? Да, для него я Ландонье, по фамилии Себастьяна. Но все же сложить два и два мачехе будет несложно.

Что же мне делать теперь⁈

— Шанталь старше меня на несколько лет, — продолжил демон. — Когда началась война, я был подростком, а сестра совсем юной. Только что вышла замуж. Муж ушел воевать, когда она носила первенца.

Отрывистые фразы глухо срывались с языка, пока он не сводил глаз с портрета.

— Ее супруг погиб. Когда пришло известие, у Шанталь случился выкидыш. Было тяжелое время. Она переменилась полностью. От веселой девочки не осталось и следа. Даже взгляд стал острым, как кинжал.

Да, я помню. Когда глаза мачехи останавливались на моем лице, все внутри сворачивалось в воронку. Тревога била в набат. Было ясно, что от этой женщины можно ожидать чего угодно, но уж точно ничего хорошего.

— Шанталь уехала в столицу, помогать повстанцам. Потом пропала. Перестала писать. Когда подрос, я начал искать, — Малденр вздохнул. — Много лет прошло. Так и не нашел. Может, ее уже нет в живых, не знаю.

Хмурясь, он посмотрел на меня и признался:

— Не знаю, зачем рассказал это вам. Хотелось выговориться, должно быть. Давно копилось. А откровенничать я не любитель. Спасибо, что выслушали, Марьяна.

Это вам спасибо, мысленно ответила. Теперь ясно, что бояться нечего. Если брат с сестрой не поддерживают связь, значит, нам не грозит разоблачение с последующим истреблением.

Или все-таки стоило бы убраться отсюда подальше? Но все же одно так и остается неясным — если теми бумагами, которыми бредила мачеха, была купчая на Малденр, то зачем ей этот лес с мрачным прошлым? Что в нем такого? Поэтому уезжать нельзя — пока не узнаю правду.

— Ца! — на мое плечо вдруг вскочил бельчонок.

— Клепа, хулиган! — почесала ему за ушком. — Тебя где носит? Все с ног сбились, ищут, а он и доволен!

— Ца-ца-ца! — подтвердил сорванец.

— Учтите, милорд Малденр, теперь у вас по всему дому запрятаны орехи, — со смешком наябедничала демону.

— Будем считать запасом на черный день, — он улыбнулся.

— А сейчас, с вашего позволения, пойду спать.

— Спокойной ночи, Марьяна.

А вот это точно вряд ли. Я бросила последний взгляд на Жозефину-Шанталь и поняла, что буду ворочаться до самого утра, утопая в размышлениях. Особенно, учитывая, какой завтра день.

В этой стране совсем не было цветов. Будто они не желали тут расти. На следующий день, очень важный, мы с ребятами облазили все склоны, но сумели нарвать лишь сухостоя с круглыми темно-красными шариками колючек, отдаленно похожего на наш чертополох. Демон сказал, что он называется пустум. Очень подходящее слово. Пустое, колючее, безжизненное.

Именно такие «букеты» мы и прижимали к груди, стоя на местном кладбище — провожая в последний путь Себастьяна. Могила поглотила пустой гроб. Комья мерзлой земли ударили о его крышку.

А может, гроб и не был пустым. В нем лежала я. Та Мари, что была беззаботной девчонкой, любовалась весной, спеша домой с покупками, пока не налетела на сердитого красавца-соседа. Та, с губ которой он потом без спроса сорвал поцелуй, зародив в сердце первую любовь — самую нежную, чистую и светлую. Та, что так долго отгоняла его от себя, теряя драгоценное время, когда можно было дарить друг другу счастье.

Над могилой вырос холм. Потом установим памятник с портретом, нарисованным Габриэлем. А пока придется оставить так, ведь даже цветов здесь нет. Лишь пустум.

Я последней положила этот скромный букетик на могилу, когда все уже разошлись. Опустилась на колени, погладила холодную землю.

— Прости меня, любимый, — прошептали омертвевшие губы. — За все.

Я уже даже плакать не могла. Из меня целый океан вытек с тех пор, как впервые надела проклятое черное платье. Осталась лишь боль, источившая нутро. Все чаще она отзывалась тошнотой — муторной, долгой, въедливой, подтачивающей мои силы, убивая желание даже двигаться.

Наверное, это мой предел. То самое дно, о котором говорят, что достигнув его, путь один — наверх. Туда, где расплывается пятно света. Тьма не хочет отпускать свою добычу, но надо сделать усилие, оттолкнуться от дна, вырваться из объятий боли и устремиться туда, к жизни.

Я встала. Пришло время жить дальше. Не знаю, как. Через не хочу, не могу и не буду. Просто надо.

Я улыбнулась ему напоследок, свыкаясь с мыслью, что оставлю мужа в прошлом — светлыми, счастливыми воспоминаниями. Так он всегда будет со мной, навечно в моем сердце.

Прощай, Себастьян!

Я заставила себя отвернуться и зашагала прочь.

Даже не подозревая, что именно в этот момент в темной хижине, пахнущей сеном и молоком, раскрылись глаза мужчины, найденного недавно на берегу после бури.

Глаза эти были ярко-голубыми, как весеннее небо, отмытое первым теплым дождичком.

Глава 44

Знахарка

Себастьян

— Беееее!

Это было первым, что я услышал.

С трудом разлепив глаза, увидел козью морду, что нависала надо мной. Вокруг плыл сумрак. Пахло сеном и молоком, хотя еще крепко отдавало навозом. Где я?

Попытался приподняться, но затылок взорвался болью. Пульсируя в каждой клеточке, она пригвоздила меня обратно к… Что там, подо мной? Пощупал руками. Тонюсенький тюфяк, через который пробивается колкое сено, кажется.

— Бееее! — снова привлекла к себе внимание коза.

Она затрясла головой с длинными ушами, и вокруг поплыл звон от колокольчика на ее шее.

— Уймись, — простонал, когда этот звук вгрызся в мозг.

— Бе, — обиженно обронила животина и отошла.

Я прикоснулся к голове. Пальцы наткнулись на какую-то ткань. Повязка. Память неохотно воскресила разрозненные кусочки прошлого.

Буря рвет паруса. Стонет мачта. Молнии ослепляют. Рокочет гром. Горькая вода льется в легкие, обжигая нутро. Вспышка боли в голове. Тишина.

Больше ничего. Пустота. Будто все ластиком стерли.

Но кто-то же меня сюда притащил. И похоже, обработал рану на голове. Правильно мама говорила, что у меня башка чугунная. Еще упоминала про то, что кое-что не тонет, но это уже ко мне не относится, наверное. Надеюсь.

Скрип двери отвлек от воспоминаний. Внутрь хлынул свет. В сияющем дверном проеме возникла девичья фигурка. Приятные очертания, нежные округлости, просвечивающие сквозь белый балахон до колен. Но любовался недолго. Дверь закрылась. Девица прошла к козам, поставила под одну ведро и, усевшись на топчан, начала доить.

Тугие струи звонко ударялись в дно. У нее очень ловко выходило. Что-то приговаривая, она быстро опустошила одно вымя и принялась за другую козу. Потом заметила меня.

— Очнууулсяяя? — протяжно выпевая гласные, спросила, подойдя ближе и опустившись на колени.

Я вгляделся в нее. Белые волосы обрамляли лицо невесомыми кудряшками. Огромные темные глаза вглядывались в меня. Пухлые широкие губы изогнулись в улыбке, образуя ямку на подбородке.

— Где я? — спросил, с трудом отведя взгляд от притягательной девушки.

— У меняя в гооостяяях, — пропела нежно. — Попееей молочкааа, — поднесла к губам чашку.

— Расскажи… — попытался возразить, но теплое и немного противное парное молоко полилась в рот.

— Пеееей, — в голосе девицы прозвучали стальные нотки.

Глаза полыхнули алым.

И я снова отключился.

Следующее пробуждение прошло по той же схеме. Только голова болела уже меньше. Встать удалось не с первой попытки, но все же вскоре я сначала стоял на коленях, потом, собравшись с силами, принял вертикальное положение. Осмотрел сарай. Козы, меланхолично жующие сено из кормушки, с любопытством уставились на меня. Привыкли, должно быть, видеть лежащим.

Хватаясь за все подряд и сражаясь с тошнотой и головокружением, добрел до двери, толкнул ее — молясь, чтобы не была заперта. Повезло — деревянное полотно со скрипом отворилось. На улице было темно. Мягко говоря. Скорее уж то самое «не видно ни зги». Где-то рядом гулко ухали совы, ветер шелестел в кронах деревьев. Пахло соснами и чем-то съестным.

Оглядевшись, увидел сбоку очаг, вырытый в земле и обложенный валунами. Пошел к нему, пошатываясь и надеясь не рухнуть без сознания.

А вот и жилье — лачуга даже меньше сарая, такая маленькая, что туда надо входить, согнувшись, будто отдавая дань какому-то местному божку. Внутри горит огонек, просвечивая сквозь доски двери.

Пока глазел, та распахнулась, наружу вывалилась дородная женщина. Тут же упав на колени, заголосила, царапая землю.

— Чегооо орешь, как запооолошнааая? — певуче вывел уже знакомый голос, и следом за незнакомкой из шалаша вышла белокурая спасительница. — Сама хотела плод извееестиии, теперь тееерпиии! — встала над ней, вздохнув, повела рукой, что-то шепча.