Елена Амеличева – Неугомонная травница, или От любви лекарства нет (страница 16)

— Хорошо, не буду.

— И учти, Клепа тебя не скоро простит, он свой хвост обожал.

— Мы уже в расчете, он меня укусил за… — мужские уши порозовели, — за то место, которое нельзя упоминать в беседе с приличной девушкой.

— Не верю! — ахнула я.

— Могу показать, — ухмыльнулся.

— Приличной девушке нельзя на такое смотреть, — торопливо возразила и рассмеялась. — Ладно, бельчонок отомщен. А нам с Милли пора домой.

— Уже? Может, еще чаю попьем с тортом?

— Чаю во мне плещется уже целое озеро. А сестренке пора спать. Спасибо, что выслушал, Себастьян. Идем.

— А мы еще сходим в гости к Габи? — спросила Милли, едва мы вышли из дома соседей и зашагали к своему.

— Обязательно сходим, — пообещала ей.

— Отличненько, — малышка расплылась в счастливой улыбке, и я тоже улыбнулась вслед за ней.

Так приятно видеть сестренку такой довольной!

— Габи обещал научить меня рисовать, представляешь? — затараторила она, шагая по ступенькам. — И овечек, и облачка, и домики, и кошечек!

— Милли, — спохватилась я уже на крылечке. — О том, где мы были в гостях, лучше никому не говори, поняла? Иначе мачеха добьется того, чтобы отец нам запретит бывать в гостях у соседей.

— Это точно! — она закивала. — Я молчок, как спящий сверчок! Так Габи говорит.

— Ну, раз Габи так говорит, то конечно, — усмехнулась, открыв перед маленькой тараторкой дверь.

— Госпожа! — едва вошли в холл, к нам кинулась Марта.

Опять что-то стряслось, поняла я.

— Марта, что случилось? — спросила служанку, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Пристально вгляделась в ее лицо. Явно что-то плохое, очень плохое. То, что уже ничем и никак не исправить. Внутри все мигом заледенело.

— Что?.. — только и смогла вновь выдохнуть — в ожидании приговора.

— Ваш батюшка умер! — выпалила Марта, и мое сердце разлетелось на миллион осколков.

Вдребезги.

Глава 23

Вдребезги

…В такие дни кажется, что тебе снится кошмар. Все слишком плохо, чтобы быть правдой. Кажется, что ущипнешь себя за руку и не почувствовав боли, тут же с облегчением выдохнешь и проснешься. Я и правда щипала себя — так сильно, что на месте щипков наливались бордовым яркие синяки. Но боль была — значит, не сон.

Несколько дней промелькнули быстро. Расслабляться было некогда. Главной моей заботой стала Милли. Я не отпускала ее от себя, да она и сама переставала плакать, только когда обхватывала меня ручонками за шею и прижималась всем телом.

Еще мне пришлось взять на себя дела в аптеке. Часами сидела в конторе, отвечая на письма встревоженных поставщиков и заказчиков, уверяя их, что аптечный дом де Фонс выполнит все свои обязательства в срок и в полном объеме. Людям было плевать на свалившееся на нас горе. Их куда больше заботили свои проблемы со здоровьем и финансовое благополучие.

Периодически рядом появлялся Себастьян, старался помочь. Я была ему благодарна, но еще и на него меня не хватало. Стараясь успеть все, занималась также и подготовкой похорон, запрещая себе страдать. Чувства будто оказались под замком — до каких-то иных, более подходящих времен. Пришлось взять себя в руки, ведь больше некому было делать то, что необходимо.

Мачеха заперлась в спальне — под предлогом тяжкой скорби. Нинель один за другим таскала ей туда подносы с винами, деликатесами и прочими разносолами. Видимо, на фоне переживаний у вдовы разыгрался неплохой аппетит.

Она вышла только в день похорон, благоухая духами, сияя идеальным цветом лица и умопомрачительно модной черной шляпкой с пером. А потом раскритиковала все: от того, как я оделась и «во что вырядила» Милли, как устроила похороны, какой гроб выбрала, и как «облажалась» — да, получше слова она не нашла, с цветами.

Сил ругаться не было. Просто пожала плечами и отошла от нее подальше. Только на похоронах я осознала, что папы больше нет. Вот тогда на меня навалилось все то, чему не разрешала приближаться. Ноги едва держали. Если бы не Себастьян, непонятно откуда взявшийся и поддержавший, рухнула бы и не встала.

Все остальное прошло, как в тумане. Вечером доползла до кровати и, обняв Милли, провалилась в сон. Он придавил меня, будто могильной плитой, отправив в спасительное забвение, которого жаждал истерзанный разум.

— Подъем, девочки! — оглушило нас следующим утром.

— Что?.. — с трудом разлепив глаза, уставилась на бодренькую мачеху.

На ее губах играла улыбка, словно весь ужас последних дней мне только приснился. Я бы рада была в это поверить, но черное платье на стуле доказывало обратное.

— Просыпайтесь, у нас гости! — радостно провозгласила Жозефина.

— Какие гости, вы сбрендили? — огрызнулась, приподнявшись. — Мы вчера отца похоронили!

— Надо жить дальше, моя милая! — как ни в чем ни бывало прочирикали мне в ответ. — Одевайся и спускайся в гостиную. Там ждет нотариус. Побыстрее, или приведу его сюда!

Она вышла из комнаты, мы с сонной Милли переглянулись. Может, я все-таки зря плохо думала о нашей Грызельде? Вдруг она с горя повредилась рассудком?

— Идем, малышка, — встала с постели. — А то ведь мачеха и в самом деле нотариуса сюда приведет.

Мы привели себя в порядок и спустились.

— А вот и мои девочки, — вдова широко улыбнулась. — Присаживайтесь, давайте заслушаем завещание. Идите ко мне, милые сиротки, — похлопала по дивану.

Чувствуя, что это добром не кончится, я села в кресло подальше от нее и усадила сестренку себе на колени.

Господин Ланье, семейный нотариус, которого давным-давно знала, вышел в центр гостиной и при нас вскрыл сургучную печать на желтом конверте. Извлек оттуда бумаги и начал читать. Сухие формулировки плохо доходили до разума.

— В трезвом уме и здравой памяти… Все имущество передается под управление моей дражайшей супруги Жозефины… Дочерям их доля будет выделена на ее усмотрение после вступления ими в законный брак. До сего момента она становится их единственным полноправным опекуном, решающим все вопросы…

Ланье с сочувствием посмотрел на меня, закончив зачитывать последнюю волю нашего с Милли отца. Хотя вряд ли это была его воля. Это она, Грызельда, заставила мужа переписать завещание. А потом…

— Это ты убила его, верно? — крикнула я, вскочив. — Ты, мерзавка! — сдавшие нервы огненными кувалдами застучали в висках. — И детектив на твоей совести, и Соломона ты едва не загубила! Это все ты, дрянь!!!

— Вы слышите? — мачеха схватилась за сердце. — Эта неблагодарная девчонка имеет наглость возводить на меня напраслину в те дни, когда я только что потеряла единственного мужчину, которого любила! — из ее глаз полились слезы. — Как не стыдно… — картинно упав на диван, она изобразила безутешные рыдания.

Нинель засуетилась около хозяйки, подавая нюхательные соли. Нотариус поспешно пробормотал слова соболезнований и удалился.

— Идем, Мари, — сестра взяла меня за руку. — Идем же! — потянула к лестнице.

Я зашагала за ней. Очнулась только в комнате. Тело колотило такой дрожью, что прикусила язык. Как ни странно, именно вкус крови, разлившийся во рту, отрезвил. Нельзя было вот так срываться, мачеха только того и ждала. Что теперь делать? Я, конечно, вполуха слушала завещание. Но уловила главное — нам с сестрой папа не оставил ничего. Чтобы получить хоть что-то, нужно выйти замуж. И то, доля будет выделена на усмотрение мачехи. Шах и мат. Она нас всех переиграла. Я по сравнению с ней глупая болонка, не более.

— Папа, как же ты мог! — простонала сквозь слезы, без сил опустившись на постель.

Что мне теперь делать?

Мысли лихорадочно заметались, но подумать не дали.

— Довольна? — рявкнула Жозефина, открыв дверь с ноги и ввалившись в спальню. — Все высказала⁈ — она быстрыми шагами направилась ко мне, вставшей с постели. — Теперь послушай меня, дура. Через час сюда придет Александр де Кокшон. Ты встретишь его вежливо и ласково. Без всяких бредней о мечтах помогать бедным сиротам в далеких землях. Парень официально начнет за тобой ухаживать. После трех месяцев траура, будь он неладен, состоится помолвка.

— Нет! — вскрикнула я.

— Да! — припечатала мачеха. — Иначе я твою любимую сестренку, — ткнула пальцем в Милли, что сжалась в комочек в кресле, — в деревню отправлю, где она будет спать в свинарнике и работать с утра до ночи, поняла?

— Вы не посмеете! — я сжала кулаки.

— А кто помешает? — сделав шаг вперед и встав вплотную ко мне, прошипела гадина. — Ты, что ли? Я — ваш законный опекун! Так что будешь делать то, что тебе велено, и молчать. Я долго терпела твои выкрутасы, довольно! А не возьмешься за ум, пеняй на себя, — губы исказила ухмылка. — Отправишься к любимому папочке!

Шлейф ее платья взметнулся от резкого разворота. Хлопнула дверь, оставив нас с Милли вдвоем. В родном доме — как в тюрьме. Я ошеломленно уставилась на свое отражение в зеркале. А ведь думала, что хуже уже быть не может. Ошиблась, снова.

Эта мерзавка сжила со свету моего отца. И теперь ей мешаем только мы с сестрой. Лишь мы двое.

Глава 24

Жених

Себастьян

Я не знал, как помочь Мари. Со смертью отца из ее глаз словно ушел свет — тот, что согревал меня, притягивал к ней, на который летел, будто безумный мотылек. Она отталкивала — молча, ни слова не говоря, закрылась в своем горе и никого не подпускала к себе. Я словно бился об лед, отчаиваясь и не представляя, что делать. Наверное, нужно было время.