Елена Афонина – Пункт назначения — неизвестно (страница 4)

Он не произносил заклинаний. Он просто сосредоточился. И его тихое, внутреннее свечение, усиленное мягким светом кристалла, пошло волной от него. Оно не жгло и не очищало. Оно наполняло. Свет окутал и древний гриб, и тёмное существо у его корня. На мгновение всё замерло.

Затем золотые прожилки на шляпке гриба вспыхнули с новой, ровной силой. А существо из жидкого асфальта… начало меняться. Его тёмная масса засветилась изнутри, заиграла глубокими бархатно-фиолетовыми и синими переливами. Оно отделилось от корня, приняло более чёткую, каплевидную форму и, мягко пульсируя, поползло прочь, в тень, уже не как паразит, а как ещё одно, новое, прекрасное создание леса. Вибрация, исходившая от гриба, снова стала чистой и сильной, песней глубокого покоя.

Бакс выдохнул. Он не исцелил болезнь силой. Он… перезарядил, перенаправил энергию, вернул баланс. Лес ответил ему волной тихой, всеобъемлющей радости. К нему слетелись крылатые дымки, зазвенев хором. На поляну выползли чешуйчатые мудрецы, и их чешуя заиграла ярче. А с ветвей спустился его серебристый друг-осьминожек и, коснувшись его лба, оставил там на мгновение образ Бакса, сияющего в центре леса, как его неотъемлемая, любимая часть.

Он не нашёл здесь слов. Он не заключил союзов. Но в этой тихой помощи, в этом безмолвном понимании он прикоснулся к чему-то, что было гораздо глубже простой дружбы. Это было родство душ, общение на уровне самого бытия. И этого, как понял Бакс, сидя под теперь сияющим грибом-стражем, иногда бывает вполне достаточно.

Зов без голоса

Бакс оставался в лесу шепчущих снов. Дни (если так можно было назвать периоды, когда светящиеся ленты на деревьях вспыхивали чуть ярче) текли мирно и неторопливо. Он научился понимать безмолвный язык моллюсков-осьминожек, улавливая сменяющие друг друга мыслеобразы: приглашение разделить трапезу из сочащегося со стволов сладкого сока, предупреждение о приближении тихого дождя из серебристой пыльцы, спокойную радость от созерцания новых узоров в Водопаде Воспоминаний.

Он был счастлив. Вернее, ему следовало бы быть счастливым. Здесь его приняли. Здесь он сделал что-то важное, исцелив древний гриб. Здесь не было ни холодящей пустоты, ни угрюмой агрессии. Только красота, гармония и покой. Кристалл в его кармане светился ровным, тёплым, почти сонным золотом, словно мурлыкал: «всё хорошо, ты дома».

Но что-то было не так. Что-то грызло Бакса изнутри, тихое и настойчивое, как далёкий звон разбитого стекла, который чувствуешь скорее зубами, чем ушами.

Сначала он думал, что просто не привык к такому совершенству. В его родных туманных горах всегда было холодно и тихо, на планете зелёных человечек – весело и суетно, в графитовом мире – страшно и стерильно. Здесь же была идеальная середина. Но в этом и заключалась проблема. Идеальная.

Его уши-локаторы, большие и тонкие, день ото дня становились всё беспокойнее. Они не находили себе места, поворачиваясь то в одну, то в другую сторону, улавливая малейшие вибрации этого мира: гул роста грибов, шепот корней, перекличку крылатых созданий. И всё это было… предсказуемо. Мелодично, красиво, но как отлаженная симфония, в которой никогда не бывает фальшивой ноты. Не было сюрприза. Не было вызова.

Его кожа, его волшебный барометр души, тоже скучала. Она улавливала эмоции леса – волны спокойного удовлетворения, лёгкой грусти по прошедшему дню, тихого ожидания нового. Но не было всплеска дикого хохота, как у зелёных человечков. Не было леденящего страха, заставляющего сердце колотиться. Не было даже здорового раздражения или спора. Только бесконечное, всепроникающее согласие.

Ему не хватало голоса. Настоящего, живого голоса, обращённого именно к нему. Не мыслеобразов, не музыки, не милых щелчков. А слова. Вопроса. Шутки. Жалобы. Да чего угодно! Все существа здесь общались напрямую, душой, минуя необходимость в речи. И Бакс, к своему удивлению, понял, что скучает по несовершенству языка. По тому, как можно сказать одно, а подумать другое. По спорам и примирениям. По историям, рассказанным у «костра» (хотя здесь костров не разводили), а не просто показанным в потоке света.

Однажды, сидя на привычном месте у водопада снов, он наблюдал, как серебристый осьминожек создавал новый узор – сложную, вращающуюся мандалу из света. Это было прекрасно. И в этот момент Бакс поймал себя на мысли: «А что, если сделать тут угол не сорок пять градусов, а сорок шесть? Просто чтобы посмотреть, что будет».

Он даже потянулся, чтобы поправить луч щупальцем, но остановился. Осьминожек посмотрел на него с тихим удивлением. Здесь не «смотрели, что будет». Здесь делали правильно. Идеально. В гармонии с целым.

Именно тогда Бакс осознал. Ему не хватало хаоса. Той самой искры непредсказуемости, которая делает жизнь жизнью, а не прекрасной картиной. Ему нужны были приключения не как способ выживания или помощь другим, а как самоцель. Как дыхание. Ему нужен был драйв, о котором он лишь смутно догадывался, но который его интуиция, его кожа и уши уже давно, отчаянно искали в идеально отлаженной мелодии этого мира.

Но как уйти? Порталов не было. Ни щелей, ни трещин, ни искажений. Лес был целостным, завершённым миром, самодостаточным и не желающим выпускать своего гостя. Кристалл молчал, довольный. Казалось, Бакс обрёл рай и обнаружил, что он для него – золотая клетка.

Отчаявшись, он взобрался на самую высокую доступную ему ветвь, на самый край лесного купола, туда, где светящиеся ленты сменялись редкими пучками живых, мерцающих кристаллов. Он сел, свесив ноги в бездну тёплых сумерек, и уставился в бескрайнее, бархатисто-фиолетовое «небо» этого мира, в котором не было звёзд, а лишь вечное, мягкое свечение.

И тогда он решил не искать дверь. Он решил позвать.

Он закрыл глаза и перестал сопротивляться тому, что грызло его изнутри. Он выпустил наружу всю свою тоску по спорам, по смеху сквозь слёзы, по нелепым случайностям, по громким голосам и тихим секретам. Он представил не идеальную гармонию, а весёлый, пёстрый, шумный, непредсказуемый балаган разных миров. Он вложил в это чувство всю мощь своего существа, всю тоску своей волшебной кожи, жаждущей новых, незнакомых вибраций.

Он не заметил, как его собственное, внутреннее свечение, обычно мягкое и ровное, стало пульсировать тревожными, яркими всполохами. Он не заметил, как его уши вытянулись в струнку, превратившись в идеальные антенны, и начали вибрировать с такой силой, что пошли круги по бархатистому воздуху.

Он просто… звал. Не словом, а всем своим нутром. Звал приключение. Звал неизвестность. Звал тот самый драйв, имени которого не знал.

И Вселенная ответила.

Не прямо над ним. Где-то далеко, в глубине леса, в том самом овраге с низким гудением, который показывал ему осьминожек. Оттуда донёсся звук. Не песня, не шелест, не гул. Это был скрежет. Короткий, резкий, словно два огромных куска неподатливого металла ненадолго коснулись друг друга в этом мире мягких звуков. И вместе со скрежетом пришла вибрация – чужая, угловатая, диссонирующая с гармонией леса.

Серебристый осьминожек, внезапно появившийся рядом, всем своим видом выразил тревогу и вопрос. Кристалл в кармане Бакса дрогнул, и его золотое сияние сменилось на любопытное, настороженное бирюзовое.

Бакс открыл глаза. Его тоска, его зов материализовались. Не в виде двери, а в виде аномалии. В идеальный узор этого мира вплелась чужеродная нота. И он знал, что это не угроза графитового мира. Это было что-то другое. Возможно, опасное. Возможно, удивительное. Определённо – желанное.

Он слез с ветви и посмотрел на своего моллюска-друга.

– Мне нужно туда, – сказал он, хотя знал, что его не поймут словами. Но он послал мыслеобраз: себя, идущего к оврагу, и чувство неудержимого, жадного любопытства.

Осьминожек замер, его щупальца обвисли. Он передал ответный образ: предостережение, темноту, незнакомую, колючую энергию. Но Бакс был непреклонен. Он снова послал чувство – не беспечности, а готовности. Решимости.

И лес, в своей бесконечной мудрости, понял. Его гость не был создан для вечного покоя. Он был путником. И чтобы идти дальше, ему нужен был трамплин. Этим трамплином стала аномалия.

Моллюск медленно кивнул (его тело качнулось вверх-вниз) и поплыл вперёд, указывая путь в глубины чащи, к месту, где прекращалась музыка и начиналось нечто новое.

Бакс последовал за ним, и его сердце забилось наконец-то в том самом, смутном, желанном ритме – ритме предвкушения. Он не знал, что ждёт его в овраге. Но он знал, что это – его выход. Его следующий шаг в большой, шумный, неидеальный и безумно интересный мир.

Оконный мир

Погружение в овраг было похоже не на падение, а на погружение в густой, тёплый мёд. Глухое гудение, исходившее из темноты, обволокло Бакса со всех сторон, заглушив последние переливы лесной симфонии. Свет – тот самый мягкий, вечный свет лент – растворился, сменившись плотной, бархатистой чернотой. Он не успел испугаться. Ощущение было странно знакомым: такое же бесшумное скольжение между мирами, как и прежде. Только на этот раз не было вихря образов. Была лишь тягучая, сонная пустота, и в ней он на мгновение отключился, будто крепко зажмурился.

Очнулся он от тепла. Нежного, ровного, ласкающего тепла, которого он не чувствовал никогда. В туманных горах был вечный холод, на других планетах – искусственный климат или прохлада теней. Это тепло было живым и щедрым. Оно исходило от огромного, плоского, сверкающего пространства прямо перед ним.