Елена Афанасьева – По традиции о России. Сборник рассказов (страница 2)

В следующей вспышке памяти мы с бабаем едем на таратайке в лесополосу за вениками. Сажает и тащит меня. По пути рассказывает истории. Пытаюсь выяснить:

– Бабай, а что у бабушки в сундуке?

– Бельмим² кызым³. Анда чёрт ногу сломит, – отвечает бабай.

Люблю эти воспоминания.

Когда бабай ещё работал на заводе, я его встречала после работы на улице. Из кармана пиджака дед всегда доставал гостинец: конфету или пирожок – со словами: «Это от Степашки». Только лет в двадцать, работая на заводе, я поняла, что эти пирожки бабай покупал мне в заводской столовой.

Не помню, откуда появилась у меня книжка «Иссумбоси». Я её так любила, что мечтала о маленьком волшебном молоточке. Позже у меня появился деревянный молоточек. Только он оказался не волшебным вовсе.

В деревне я любила просыпаться под запах жареного. В этот раз что-то, похожее на оладушки. Только бабушка их называла по-другому.

– Тор⁴, – громко зовëт меня пить чай. Бабушка не любила, когда мы долго спали, даже в каникулы.

После завтрака я выходила на улицу – проверить, что делает бабай. Опять в сарае что-то мастерит. Улыбается мне. Интересно, куда мы в этот раз с ним пойдём?

На этот раз мы поедем с ним на велосипеде.

– Бабай, а ты умеешь кататься на велосипеде? – робко спрашиваю я.

– Нет, – отвечает. Шутит. Забегаю в дом сказать об этом бабушке. Тишина. Аккуратно открываю скрипучую дверь в комнату. Ба сидит рядом с сундуком и перебирает камушки на нитке, бусинка за бусинкой, тихо произносит молитву.

– Мы с бабаем в лес, – весело кричу.

Не отвечает, лишь продолжает шептать молитву. Я закрываю дверь.

Мы выросли, но я часто вспоминаю наш дом в деревне, окрашенный в зелëный цвет.

В день смерти бабая я поняла, что за «приданое» хранила бабушка и для чего был нужен большой отрез белой ткани, полотенца и мыло, маленькие мешочки с монетами.

В тот день в деревню мы приехали быстро. В кармане моей школьной формы лежали маленькие валентинки, которые я собиралась дарить только на следующий день, четырнадцатого февраля, но не подарила. В доме было много людей: все суетились, бегали, и никто не улыбался.

Мне не разрешили на тебя посмотреть, они хотели, чтобы ты навсегда остался у меня в памяти живым. Тогда я не поняла почему. А повзрослев, поняла.

Бабай, я выросла и всё поняла. А через несколько лет «приданое» бабушки пригодилось и ей самой.

Помню, люблю и благодарю.

Ваша Элюк.

Примечания автора – перевод с татарского.

¹Анда – там.

²Бельмим – не знаю.

³Кызым – дочка.

⁴Тор – вставай.

Вечный маятник

Елена Афанасьева

Участница пяти сборников рассказов. Один из организаторов писательского клуба «Четыре рукописи», идейный вдохновитель марафонов для начинающих авторов. Путешественница в поисках новых дорог и историй.

«Мы русские. Мы дети Волги. Для нас значения полны её медлительные волны, тяжёлые, как валуны…» Е. Евтушенко

Мелкой рябью в водах Волги плясали кудрявые верхушки Жигулёвских гор. Отражаясь в бликах речной глади, медленно гасла вечерняя заря и уносила за собой прожитый летний день. По заведëнному порядку мироздания солнце ненадолго вспыхнуло, а после растворилось в лесах бескрайних Жигулей. Наступала молчаливая ночь.

Дед Макар всматривался в пейзажи, знакомые с детства. Он стоял на берегу речки с причудливым названием Кунья Воложка, а между ним и далёкими горами пролегли озёра, реки, острова. Темнота делала их границей между небом и землёй, словно кружевом, разделяющим два мира. Всё смолкло в тот час, лишь редкий всплеск воды да мягкая волна нарушали тишину.

Сапоги Макара затягивал мокрый ил, но дед не шевелился, только изредка поднимал руку, лениво отгоняя зудящую мошкару. Позади за спиной раскинулся город. Тот, что вырастил мальчонку, которого сегодня зовут дедом; тот, где вспыхнули красные флаги революции, когда Макар вступил в совершеннолетие. Отсюда уходили на фронт соседи в Гражданскую войну, и здесь проливались слëзы поволжского голода. Город Ставрополь-на-Волге Самарской губернии – родина Макара, которую он покинул только раз в сорок первом. Пять лет его терзала Великая Отечественная, но по возвращении ждала единственная дочь Капитолина. За раскинувшимся лесом нашли последний покой его родители, жена и двое сыновей. Два других сгинули в окопах Сталинграда. Сколько бы ни пережил дед Макар за свой век, он остался верен городу, водам бескрайней Волги и родному дому.

Сегодня в Ставрополь никто не возвращался. Его покидали семьями, оставляя за собой край разрушенных домов и вымерших улиц. Город оставляли старожилы и ребятня, безусая молодёжь и девки на выданье. Вынужденно, нехотя они нагружали обозы и отправлялись за другой жизнью в новые места.

Внезапный перелом в жизни тихого города случился три года назад, когда на берега Волги приехали инженеры и строительные бригады. Целые комиссии мерили, сверяли, записывали, а вскоре сообщили новость, перевернувшую всё:

– Товарищи, вы становитесь свидетелями технического прогресса. Не побоюсь этого слова, прорыва в инженерной мысли страны! Сегодня положено начало великой стройки. А это значит, что мы воздвигнем тут мощный гидроузел во благо будущих поколений и комфортных условий быта, живущих ныне! Гидроэлектростанция сулит вашему краю рост экономики, появление рабочих мест и развитие промышленности. Начинается новый этап, и это происходит на наших глазах! Мы построим ГЭС! – в ту минуту аплодисменты прервали торжественные голоса, и все с жаром бросились обсуждать грядущие перемены.

Но радость ставропольчан, ещё не понимающих, чем обернётся подобное к ним внимание, продолжалась недолго. Вскоре те же рабочие комиссии, но уже не столь пылко, опять огорошили известием: русло реки изменят, а Волга разольётся огромным водохранилищем. Поэтому большая вода, так необходимая для технического процесса, накроет всё, что окажется на её пути. Исчезнут острова, Кунья Воложка и даже сам Ставрополь.

Дед Макар вздрогнул. Он знал, что через несколько дней былая жизнь уйдёт под воду, город не станет препятствием на пути шагающего по планете прогресса. Никакой инженерный гений не придумает ничего другого, как просто-напросто всё затопить. Улицы накроет бурная река, похоронит их на дне и обнимет то, что не успели перевезти или снести.

– Пора, – буркнул Макар, бросив взгляд на далёкие горы. Едва слышные всполохи человеческого голоса напоминали, что здесь до сих пор живут люди – та малая часть жителей, которая отдала себя на волю случая в надежде на лучший исход. Оглядываясь вокруг, понимали: изменения неизбежны. Дед Макар был одним из тех, кто знал: откладывать дальше некуда.

Последние месяцы народ занимался сбором вещей, целых хозяйств, даже домов. Заново город по решению комиссии строили выше уровня реки, за лесом, поэтому жители разбирали деревянные избы и перевозили в безопасное место. Покинутые безмолвные здания нещадно взрывали, улицы наполнялись суетой, криками и хлопками динамита.

Макар медленно побрёл по пустым улицам. Он с тоской бросил взгляд на старый фундамент и несколько ступеней, уходящих в пустоту, – единственное, что осталось от Троицкого собора. Воспоминания горькой змеёй заползли в душу.

– Здесь вода на девять метров всего-то поднимется, колокольня сверху окажется. И на что это похоже? Река, а посередине крест? За это нам спасибо не скажут, – заявляли те самые из комиссии. – Что ж теперь, что восемнадцатый век. Разобрать никак невозможно, стены больно несокрушимые. Только взрывать, никак иначе! Колоколов давно нет, а крест, однако, на месте. Про судоходство надо думать, про будущее.

Переступая через разбросанные повсюду кирпичи, Макар, наконец, достиг своего дома и дёрнул калитку. Та протяжно скрипнула, и он, улыбнувшись, прислушался к звуку. Потом закрыл, открыл ещё раз. В ночной тишине привычный слуху скрип повторился и глухо отозвался в дедовом сердце. На секунду всё стихло, и неожиданно издали донеслось глухое бормотание. Макар наклонил голову, прислушался и подошёл к остаткам соседского забора. Там, в зарослях смородины, он узнал старого друга Игната Прокопьевича. Крепкий, но худой, словно высохший на волжском солнце, тот лихо работал лопатой и так усердно копал землю, что пот застилал глаза. Пятернëй провёл по мокрому лбу, осторожно положил в ямку аккуратный свёрток и принялся за дело в обратном порядке. Когда закончил, откинул лопату и для надёжности попрыгал на потревоженной рыхлой земле.

– Ты чего творишь тут, ирод? – рассмеялся Макар, вдруг развеселившись соседским танцам, – ты ж переехал давно. Не согнать никак с насиженного?

– Кто бы говорил! Сам будто и не собираешься, – дружелюбно крикнул Игнат Прокопьевич.

Старики притихли, крепко обнялись. Дружные с юных лет, оба тяжело переживали непростое время, но понимали, что ничего не попишешь. Игнат Прокопьевич среди первых перевёз всё нажитое, отправил семью. Сам же частенько наведывался обратно: якобы уговаривать оставшихся. Ему выделили хороший участок при переезде, и он, как рупор, вещал о прелести нового города, хотя его искренности мало кто верил.

Игнат Прокопьевич лукаво подмигнул:

– Я тут баночку прикопал. Монеты старые, да цацки от матери.

– На кой ляд? – изумился Макар и хрипло захихикал, – считай, просто так выбросил. Кому потом цацки твои нужны? Рыбам разве что?