Елена Афанасьева – Моя мама сошла с ума. Книга для взрослых, чьи родители вдруг стали детьми (страница 33)
В 34 года умирает ее единственный сын, остаются только внуки и невестка – я. Я ее не очень жалую, потому что общение очень навязчивое, десятки раз рассказываются одни и те же истории, даются непрошеные советы, мои действия нещадно критикуются и обсуждаются с соседями, которые мне это потом передают. Еще она взяла манеру подслушивать под нашими дверями… Но с внуками очень помогала, была надежным плечом, и я всегда придерживалась принципа: «не верь словам, а верь делам».
Всё началось, когда в 78 лет свекровь уволили из ее института. Но первые проявления деменции мы заметили не сразу.
На день рождения купила ей абонемент в Консерваторию, но в начале сезона она беспомощно сказала мне, что ходить туда не может – просто не дойдет сама.
Потом она не смогла найти дорогу к своей лучшей подруге, которая жила в десяти минутах ходьбы от нашего дома. Потом позвонила внуку и сказала, что в ее телефоне поселились шпионы и воруют у нее деньги. Попросила меня сходить с ней в банк разобраться по поводу оплаты квартиры: сотрудники банка просто бросились от нее врассыпную, оказалось, что она давно их терроризирует.
Потом она стала каждый день в 4–5 утра спускаться к нам, кокетливо одетая на выход, прижимая к себе сумочку с документами, и говорила, что в ее квартире полно людей. Оказывалось, что просто работал телевизор. Мы ее отводили обратно, но она бродила по этажам и звонила в чужие квартиры. Соседи стали подкладывать ей под дверь доски, чтобы она не оставляла дверь открытой и не выходила. Тогда мы стали ее запирать.
В одиночестве свекровь вела себя тихо, просто сидела на диване, смотрела телевизор и слушала музыку. Навыки самообслуживания еще сохранялись.
Затем я увидела, как она поставила на газ фарфоровую чашку с чайным пакетиком и уснула. Мы отрубили газ. Стали убирать в квартире, готовить еду, гулять как с малым ребенком. Со времен смерти ее мамы свекровь не жила в таком порядке, как жила в деменции. Я и подумать раньше не могла, что смогу мыть свекровь в ванне. Свекровь, которую я всегда не любила. Смогу даже стричь ей ногти.
Характер у нее оставался покладистый, так что обслуживать ее было довольно легко. Дни она проводила в перекладывании своих вещей, перере́зала провод телефона, потеряла свою сумочку с документами. То, что мы тогда же не забрали у нее документы, было большой ошибкой. Сама получать пенсию она уже не могла, но уж больно за свои документы цеплялась.
Прошло два года. Мой старший сын, ее внук, настаивал на том, что ее надо отдать в дом престарелых, специальный, дорогой, и что он согласен платить. Я считала, что нужно нанять сиделку, потому что людям с деменцией нельзя менять место, к которому они привыкают. Младший сын колебался.
В результате, свекровь как-то упала и не смогла уже подняться. К ней вызвали скорую, которая сделала только укол, но не забрала в больницу, сказав, что не берут больных с деменцией. С этого дня свекровь слегла. Видимо, у нее случился микроинсульт. Хотя раньше она была весьма бодрая старушка, стала тяжелой лежачей больной.
Я в какой-то момент уехала с подругами в Питер, а сыновья отвезли бабушку в дом престарелых в Королёве. Через неделю она там умерла…
Мне было легче, потому что в деменцию впали не мать или отец, а свекровь.
Какие советы? Отстраняться и стараться быть веселой. Шутить. Разделять уход с родственниками. Со всем, что она «несет», надо соглашаться, все равно не переспоришь, да и зачем? Куда-то ходить развлекаться и не забывать о собственной жизни.
Бабушка мужа, Татьяна Георгиевна, болела почти десять лет.
Хочу рассказать о том, какая была наша бабушка Таня. Это очень важно для семьи – не расчеловечить своего любимого заболевшего человека. Важно видеть за болезнью, за «поломавшейся» памятью, странностями, сбоями – того, кого знал долгие годы, любил и любишь.
Она была сильная, мудрая, любила своих детей, которых одна поднимала в труднейшие послевоенные годы. Волновалась за внуков, любила их и помогала всем, чем могла, молодым родителям. Обожала правнуков и ворчала уже на их родителей, что неправильно воспитывают. Рассказывала истории о своем детстве, о своей большой семье, о войне. Когда болезнь уже почти полностью захватила ее разум, она как будто вернулась в детство, разговаривала со своей мамой, опять гоняла корову пастись на Воробьевы горы, где еще не было здания Московского университета.
Бабушка Таня переехала к нам, когда поняла, что одна боится, а еще забывает выключить бытовые приборы, неуверенно себя чувствует. Уже после переезда, когда жили на даче тоже вместе, она как-то ходила за мной и говорила, что надо убрать с улицы все тазики, а то мимо ходят чужие, украдут. На следующее утро ни одного тазика на месте не оказалось, и я, помню, подумала: да, вот ругаем бабушку, а она права оказалась. Но в результате тазики обнаружились в совершенно неожиданном месте: под лестницей, кажется, сложенные стопочкой, а сама бабушка Таня так и не вспомнила, что она их от греха подальше припрятала.
Знаю, что у многих деменция начинается с изменений в характере – добрые люди начинают со всеми ругаться, например. Наша бабушка, жесткая и волевая, вытянувшая двоих детей в одиночку сразу после войны, стала вдруг всего боящейся подозрительной тихоней. Потом у нее стало всё чаще путаться сознание – она рассказывала то, чего не было (кто-то приходил, пока нас не было дома, чужие люди). Она шла в туалет и пыталась зайти в шкаф; дойдя до туалета, пыталась выйти из него в стенку…
Потом ей стало трудно ходить, и она слегла. Начались проблемы с гигиеной (памперсы для взрослых сдирались в попытке «сходить в туалет», а она же не могла встать). Днем она большую часть времени пребывала в своем детстве, в деревенских домах недалеко от Киевского вокзала, где жила ее большая семья. Думаю, это был скорее хороший сон, нежели кошмар.
Развивалась болезнь медленно, и мы постепенно привыкали к «странностям», пока они не переросли в серьезные затруднения. Моя свекровь поставила диагноз заранее, но считала, что сделать ничего нельзя, процесс необратим, поэтому к врачу мы пошли, уже когда качество жизни ухудшилось серьезно. Сейчас я думаю, что это была ошибка.
В психоневрологическом диспансере врач сразу предложила сдать бабушку в больницу, а когда свекор отказался, выписала галоперидол, чтобы, как она сказала, купировать симптомы (ночные кошмары, дневные «хождения в стенку вместо двери»). В результате, как я сейчас думаю, бабушка оказалась заперта внутри собственного тела. Лекарство подавило внешние проявления, но внутри процесс продолжался, и мне ужасно больно думать об этом.
Очень грустно наблюдать, как гаснет разум, стирается, куда-то в туман уходит личность. Ощущаешь полное бессилие еще и потому, что трудно добыть информацию, трудно понять, что именно ты можешь сделать, чтобы помочь человеку. Потом начинаются бытовые сложности. Сначала ходячая больная, которая размазывает по стенам и по себе свои фекалии, может включить плиту, может уйти на улицу, не помня себя, – нужен присмотр, из дома надолго не уйдешь. Потом лежачая больная, которую надо мыть, кормить, обрабатывать пролежни и которая кричит по ночам, из-за чего мой сын не мог ночью спать и днем в школе засыпал на уроках. Грусть сменяется страшной усталостью, бессилие остается, потому что понятно, что дальше будет только хуже.
На сиделку тогда не было средств, плюс я была в декретном отпуске со вторым сыном, и как-то само собой разумелось, что я «все равно дома сижу» и буду ухаживать за Татьяной Георгиевной. Это был мой труд, он не оплачивался.
С определенного момента бабушку нельзя было оставлять одну, причем длилось это довольно долго. Лежачий больной в доме – это ситуация, которая влияет на всех. С раздражением справиться так и не удалось; добиться, чтобы человек не страдал, так и не удалось – не нашли, куда обратиться за квалифицированной помощью.
Самым страшным в этой ситуации было понимать, что человек страдает, и быть не в состоянии помочь; терять знакомого и любимого человека постепенно (медленная пытка); осознавать, что бабушка страдает ментально и физически, а мы не знаем, что делать. И злость, и обида на беспомощную женщину, которая не виновата в своем состоянии. И это и есть самое сложное – не утратить любовь и сочувствие в ситуации раздражения и потери контроля.
Мама, Наталья Андреевна, 1938 года рождения. До болезни работала на самой сложной, на мой взгляд, работе, которую можно себе представить: была женой моего отца – успешного писателя и драматурга. Папа был классическим советским драматургом, со всеми вытекающими.
Мама и в здоровом состоянии жаловалась, что ей не хватает общения с людьми и что она в основном вынуждена общаться с тарелками и сковородками. При этом мама всегда была очень хорошим рассказчиком. В советское время им с отцом удавалось смотреть кино, которое было другим недоступно, и мама очень хорошо пересказывала содержание этих фильмов.
В анамнезе у мамы в ее детстве «харея Хангтингтона», сложный вирусный менингит. Было это на самом деле или нет – непонятно: военное время, трудно проверить. А у детей войны много своих особенностей, и со здоровьем прежде всего. Может, я это так воспринимал, но мне всегда казалось, что крепче людей не бывает. И когда они начали давать слабину, это оказалось неожиданностью.