Елена Афанасьева – Моя мама сошла с ума. Книга для взрослых, чьи родители вдруг стали детьми (страница 35)
Тогда я впервые страшно испугалась – это не было похоже на мою маму. Вообще! Мама всегда была эмпатичная. Мама не могла не выразить сочувствия. Она была воспитанным человеком. В этом еще не было признака болезни, но меня это испугало. В этом уже было изменение личности.
И лет 12 всё нарастало. Там было всё. Навязчивые идеи. Одна из таких идей – я ее не люблю, о ней не забочусь, я «дочь-фашистка».
У нее развилась катаракта, мы сделали операции – сначала на одном глазу, потом на другом, в лучшей больнице. Я к ней ездила каждый день. Но однажды случилась ситуация, когда я привезла ее госпитализировать и не было какой-то справки, а мне нужно было уезжать в срочную командировку в Москву. Я объяснила, что справку сегодня получу, а завтра ее в больницу отвезет моя подруга Саша. И Сашка ее отвезла. Но когда я в очередной раз повезла маму в больницу и по пути сказала, что боюсь левого поворота и никак не могу запомнить, где поворачивать – тогда еще навигаторов не было, – она вдруг ответила: «Ну конечно! Ты же там никогда не была! Меня же Саша все время возит! Тебе некогда!»
Или я прихожу домой, открываю дверь, мама стоит в темноте, поднимает руки, которые с возрастом, конечно, потеряли былую красоту. И говорит: «Ты помнишь мои руки! Ты понимаешь, что ты со мной сделала!» Но мне и тогда еще казалось, что мама просто привыкла жить в парадигме, что кто-то все время виноват.
Постепенно круг виноватых сужался. Не было уже ни мужчин, ни начальников, ни родственников, с моим мужем через 20 лет совместной жизни мы разошлись. Осталась одна я.
Мы все время ходили по разным частным врачам. Она вообще не знала, что такое государственная медицина. И много ходили по психотерапевтам, потому что у нее все время присутствовала тревога. Она даже показывала рукой, как в груди у нее сосет под ложечкой, хорошо помню этот жест. И врачи выписывали ей всяческие феназепамы.
Я даже передать не могу, какое количество денег я заплатила за все это лечение. Потому что начинался полный распад. Ад настоящий. И приходили врачи, которые брали деньги и говорили: «Что делать! Это характер, который стал болезнью». И про деменцию никто не сказал ни одного слова.
Она нападала на меня и кричала: «Ударь меня! Ударь!» Я отстранялась, и она раз – головой об стену! Выскакивает на лестничную площадку и кричит: «Моя дочь хочет меня убить!»
И никто не ставил диагноз. Слова «деменция», «Альцгеймер» у нас еще не звучали.
Доктор Леонид Яковлевич появился у нас в 2012 году, когда моей мамы уже по сути не было. Это был первый врач, который поставил ей диагноз и запретил феназепам. Он появился случайно, совсем не как врач мамы. Мы подружились с ним, когда он помогал пациенту моего центра «Антон тут рядом» и снимал Антона с препаратов, на которые его подсадили еще в отрочестве. Мне посоветовали Леонида Яковлевича, и однажды он сам зашел ко мне домой что-то занести. И увидел мою маму. И сказал: «Люба! Что вы себе думаете?! Это острый психоз. Она опасна для вас, для себя! Вы не можете держать ее в таком состоянии дома». На что я ответила, что маму в психиатрическую больницу не отдам.
Леонид Яковлевич объяснил, что в таком случае единственный выход – установить у нас дома индивидуальный психиатрический пост, иначе из такого состояния маму не вывести. У нас появилась медсестра, которая ей колола назначенные препараты. Каждый день приходил врач.
Когда мы вывели маму из острого состояния, он сказал, что нужно сделать КТ мозга. И после исследования уже даже расшифровщики еще до врача позвали меня и сказали: «У вашей мамы совсем нет лобной части». На КТ был виден один сильный инсульт и множество микроинсультов. Я не поверила – я с ней всю жизнь живу, у нее не было инсультов, – но мне ответили, что так как это лобная часть, не были задеты двигательные и речевые функции. «Вы могли этого просто не заметить!»
После того как мы получили диагноз, жизнь моя стала совершенно другой. До этого у меня было страшное ощущение, что моя любящая прекрасная мама просто превратилась в чудовище и я живу в фильме ужасов. А с этого момента я поняла, что это не моя мама, а ее болезнь. И на замену всем эмоциям, которые у меня были раньше – дикой обиды, даже злости, гнева, ужаса, страха возвращаться домой, – пришло огромное сострадание и понимание, что теперь с этим надо жить.
В таком состоянии мама прожила еще 5 лет. Ходила, ела она сама. Но стремительно теряла память. Последние годы не называла меня ни «Любой», ни «дочкой»: то «мамой», то «заведующей». Причем удивительным образом она сохранила все свои манеры. Могла встретить меня с работы и заявить: «Должна вам сказать, что вы очень хорошая заведующая. Я вами довольна. У вас приличные условия. Прекрасное питание. И я дам вам хорошие рекомендации».
Маму нельзя было оставить ни на одну секунду. Она, например, могла поставить на плиту электрический чайник. Я вынуждена была искать круглосуточную сиделку – иначе не смогла бы работать. Однажды мама даже при сиделке пыталась уйти из дома, я поймала ее на четвертой только улице, и сиделку тут же уволила.
У меня такая профессия, что я могу напрячься и заработать денег, могу взять халтуру – одну, другую, третью – и получить гонорар за дополнительную работу. А что делать людям, у которых только одна зарплата и которые не могут оплатить сиделку, я совершенно не понимаю! Как бы я оставляла маму, чтобы идти на работу – невозможно себе даже представить. Когда мама умирала, я вообще не выходила из дома. И к нам вернулась наша лучшая сиделка Людочка, которая ее очень любила.
Про Людочку я хочу сказать отдельно. Это очень важная вещь. Она приехала из Запорожья: выплачивала кредит сына и приехала заработать. И при ней мама даже стала вспоминать, кто она, кто я, и стала говорить адекватные вещи. Из этого я делаю вывод, что концепция моего центра «Антон тут рядом» для людей с аутизмом верна. Что человеку нужен человек! Людочка в силу своего простодушия и огромной доброты вступила с моей мамой в человеческие отношения. Она на маму обижалась, радовалась ей, ее хвалила, огорчалась, если мама делала что-то не так. У них сложились человеческие отношения. И состояние мамы стало улучшаться.
С огромной горечью и чувством вины я тогда подумала, что я так смертельно устала за эти годы, что на отношения со своей мамой была уже неспособна. У меня осталось сил только на заботу о том, чтобы у мамы всё было – врачи, сиделка, сменная сиделка, – чтобы было уютно в комнате, чтобы всё это я могла оплатить.
Самым тяжелым для меня оказалось незнание. Как только я узнала, что с ней, стало легче.
Бабушка Валентина Михайловна. У нее был очень красивый голос, в свое время ее даже приглашали в Большой театр, но дедушка приревновал и не пустил. Работала поваром, очень много сил вложила в дачу.
В свое время к нам на участок водили экскурсии – 150 кустов роз, всё утопало в цветах, на огороде что только не росло… Сейчас, когда я выросла, очень жалею, что так мало знаю о ее жизни и так мало успела от нее перенять… Жалею, что не переехала к ней раньше, когда она еще была собой.
Почти сразу после внезапной смерти дедушки (примерно 20 лет назад) начались провалы в памяти. Могла выйти во двор и не узнать его, забыть адрес. Началось складирование вещей с помойки. Жила она на тот момент одна, со временем перестала готовить и разогревать себе еду. Ела только молоко с хлебом. Мы стали готовить и привозить только то, что можно есть холодным, но в итоге всё игнорировалось и портилось. Покупали по 6 батонов хлеба и 6 пакетов молока.
Районный врач-невролог сказала просто пить таблетки от давления… Так и пили, пока не забрали в больницу с высоченным давлением, таким, что бабушка просто встала как вкопанная и невозможно было ее сдвинуть с места. Сделали МРТ и поставили диагноз «хроническая ишемия головного мозга». Спросили, что это, у врача, и получили ответ: «Клетки мозга постепенно отмирают». Сказать, что это был шок, – ничего не сказать…
Тревогу забили, когда начались ежедневные падения – если бабушка не брала телефон, сразу ехали, поднимали. Переложили на пол (чтобы она ничего не сломала себе при падении). Плюс ко всему квартира была просто захламлена, повсюду скопища тараканов и куча мягких игрушек. Сколько раз мы пытались что-то разобрать и выкинуть, но бабушка впадала в ярость и кидалась с кулаками, и, дабы не довести ее до инфаркта, приходилось отступать и выгребать малыми долями. Но за неделю она успевала захламить всё еще больше.
Отношения у них с моей мамой всегда были напряженными, поэтому мама сразу отказалась от ухода. И я приняла решение переезжать. Решиться на переезд к бабушке было для меня самым сложным. Было осознание того, что твоя личная жизнь заканчивается.
Для нас было открытием, что, оказывается, собирание всякого хлама с помоек является не последствием тяжелого военного детства и голода, а также трудных времен перестройки, а одним из главных симптомов болезни. Несколько недель разгребали квартиру от хлама и вычищали от грязи. В ее состоянии ей было все равно, кто и что делает, ибо она на тот момент ничего не понимала.
Очень благодарна своему мужу за помощь: на тот момент мы встречались меньше года и, несмотря на это, он помогал всё приводить в порядок, переехал вместе со мной, таскал голую и грязную бабушку на себе из туалета в комнату и терпел ее ночные крики.