Елена Афанасьева – Моя мама сошла с ума. Книга для взрослых, чьи родители вдруг стали детьми (страница 32)
Мы его любили. И я до сих пор уверена, что эмоционально люди с болезнью Альцгеймера не перестают любить близких. Даже если совсем не говорят. До самых последних папиных дней, когда я приходила к родителям, я обнимала папу, клала ему голову на плечо, и он целовал меня в макушку. Он уже совсем не говорил. Но я знаю, что он узнавал и любил меня больше жизни. Даже тогда.
Вспоминаю ли я папу больным? Никогда! Я помню его веселым, шумным! Я помню, как прекрасно он пел, а мы с сестрой ему аккомпанировали на пианино. Я помню, как он любил Москву! И как был счастлив, когда приезжал в столицу из нашей Сибири! Я помню, как он смотрел на меня и говорил: «Смотрю на тебя критично… Ну, красавица!!!»
Пусть мой рассказ будет анонимный. Маминой болезни я не стыжусь, просто я по натуре замкнутая.
Живу в России, в Курской области. Я много кем успела поработать: продавцом, журналистом, закройщиком, юристом. Есть дипломы юриста и закройщика. Основная работа – юрист.
Деменцией больна мама, Любовь Тихоновна, ей 79 лет. До мамы деменцией болела бабушка. Во времена болезни бабушки деменцию по сути никто не лечил, она считалась обычным спутником старости и называлась «старческие капризы», «возраст». Детство и юность у меня прошли в бабушкином бреду, вони и ночах без сна. Потом судьба дала передышку и к моей зрелости подкинула маму в деменции.
Моя мама – швея. Образование у неё неполное среднее (8 классов). Училищ она не оканчивала, пошла ученицей на швейную фабрику – так и стала швеей и всю жизнь ею проработала. У мамы могла бы быть другая судьба, но она в детстве заболела туберкулезом кости, пришлось бросить школу.
Раньше я думала, что моя мама ничем не примечательная простая русская женщина, которых миллионы. Но сейчас, с позиции своих лет, я думаю по-другому. Мама действительно жила просто и незатейливо, но ведь не всякая деревенская женщина в 30 лет, работая на швейной фабрике, пойдет учиться музыке и вокалу в музыкальную школу. Училась она для себя, ей хотелось научиться петь и играть на аккордеоне. Аккордеон мама сначала брала в прокате, потом купила.
Сейчас я жалею, что мало знаю о маминой жизни до моего рождения. Всё думала – потом, потом подробно расспрошу, а потом оказалось поздно. Расспрашивать некого: папа несколько лет назад заболел раком, недавно умер, мама в глубокой деменции, не помнит не то что аккордеон – с фамилией своей путается.
Проучилась три года. Потом замужество, родилась я, и мама без особого сожаления бросила музыкальные уроки. Хотя, конечно, трудно судить – бросила с сожалением или без него, но по крайней мере всегда весело, с юмором, без печали рассказывала об этом периоде своей жизни.
Мама много путешествовала. По России, естественно. Но всё это было до замужества. Семейная жизнь мамы – это сплошные тяготы и беды. Мои родители познакомились в санатории, оба периодически ездили туда после операций по поводу туберкулеза кости. Мама с папой инвалиды, но инвалиды рабочие: они прихрамывали на одну ногу, а в остальном всё было нормально. Папа всю жизнь работал на руководящей должности ревизором.
С 35 лет (мама в этом возрасте вышла замуж) в жизни мамы ничего интересного не происходило. Быт, работа, дом, папино здоровье. Мы никуда никогда не ездили, в отпуске мама делала ремонт или закатывала банки с соленьями. Она почти не отдыхала, всё время хлопотала по хозяйству. Раньше почти все женщины так жили.
Первые признаки болезни появились лет 10 назад. Это я вижу с позиции человека, начитавшегося кучу всего о деменции. А тогда, 10 лет назад, признаки казались мне не признаками, а капризами стареющей женщины и обычными спутниками бабушек.
Первый признак – мама мгновенно забывала то, что я ей сказала, и могла одно и то же переспрашивать раз десять с небольшими интервалами. Я знала, что все бабушки забывчивые и тугодумки, но я даже представить не могла, во что это может вылиться.
Первый грозный звонок прозвучал, когда мама, придя из магазина, принесла вместо нужных продуктов какую-то чепуху и ещё рассказала, что с трудом нашла дорогу домой. Потом мама перестала ориентироваться в собственном подъезде: после посиделок на скамейке бродила по чужим этажам и звонила в чужие квартиры.
А однажды вечером мама начала причитать, что ее обокрали, начала проклинать нас с папой, желать смерти «срамному мужику и его проститутке», начала бегать по квартире и завывать. Глаза у нее были страшные: пустые, нездешние, безумные. Тут я поняла – это не моя мама, моей мамы здесь нет, это телесная оболочка. Я решилась на вызов психиатра. Это надо было сделать намного раньше: тогда, возможно, удалось бы задержать развитие болезни. Но раньше мне это сделать было трудно, потому что сознание противилось мысли, что моя милая, нежная мама – психически больная.
По себе знаю, как трудно уложить в сознании, что маму/папу надо показать психиатру. Пока будете примиряться с этой мыслью, покажите близкого человека неврологу, он не такой «страшный», как психиатр. Невролог подскажет вам, стоит ли дальше продолжать обследование до психиатра.
Я к неврологу не обращалась. Мама уже была в таком состоянии, что было понятно – это епархия психиатра. Психдиспансер и психиатр казались мне вселенским злом, но всё оказалось совсем нестрашно. Психиатрический диспансер – это обычная тихая поликлиника, врачи – обычные люди в белых халатах, ничем не отличающиеся от терапевтов. Я вызвала психиатра на дом. Обычно так все и делают, потому что везти наших беспокойных больных куда-то – дело чреватое и мозговыносительное.
Самым сложным в сложившейся ситуации стало то, что мне (и папе) для мамы пришлось пожертвовать своей жизнью. Папа был старенький и больной, он сидел с мамой дома сутками, следил, чтобы она чего не натворила. Ему было сложно уследить за мамой, потому что он к тому времени ослеп, и поэтому основные тяготы легли на меня.
Постоянно грызла и угнетала мысль, что мои лучшие годы уходят и проходят в безумии и что это навсегда, неизлечимо. Жизнь и быт пришлось перестраивать. Во-первых, понадобилось время, чтобы осознать, что всё в жизни и быту должно быть подчинено здравому смыслу и поэтому мы должны жить не по законам мамы, а по законам нормальных людей. Если мама хочет есть десять раз на дню, это не значит, что ее надо столько кормить. Во-вторых, по истечении какого-то времени, по мере перехода собственной боли от такой жизни из острой в хроническую, понимаешь, что надо что-то делать с работой. Так как выйти надолго куда-то сложно, значит, работа должна быть на дому. У меня мама не буйная, она может сутками молча сидеть или лежать, поэтому каких-то коренных перемен в жизни и быту пока не понадобилось.
Самое страшное – уходит моя жизнь. Уходит. В никуда. Я сутками варюсь в котле с безумным человеком и знаю, что всё зря, всё впустую, излечения не будет, будет только хуже. И второе страшное: я понимаю, что моей мамы нет. Это рвет сознание: вот передо мной моя мама, родные глаза, руки, волосы, но в то же время ее нет. Нет никаких психологических методик и приемов, которые смягчили бы эту постоянную боль и терзающую безысходность.
Несмотря на имеющийся стаж ухода за дементной мамой, до сих пор нахожусь в этом состоянии растерянности, неумения выжить и не сойти с ума.
Моя свекровь, Татьяна Федоровна. Она всегда была с некоторым прибабахом, поэтому проявления деменции мы заметили не сразу.
Вызываю в ее квартиру слесаря. Унитаз, пардон, течет. Жутко она испугалась. Говорит: «Меня, Варенька, расстреляют первую. Я уже и вещи собрала, и документы подготовила».
А я-то думаю, чего она вечно какие-то пакеты с вещами собирает. Потом вспомнила, что родилась она в 1937 году. Ее в трехлетнем возрасте удочерили в детдоме. Была она Раиса Ивановна Петрова, а стала Татьяна Федоровна Костина. Теперь вот вещи собирает, всего боится.
Куда делись ее биологические родители – неизвестно. О том, что ее удочерили новые родители: мать – психиатр, ученица Выгодского, и отец – крупный инженер, – ей прямо не рассказывали. Лишь как сказку о том, что шли некие люди по детскому дому, а навстречу им кинулась маленькая девочка, обняла и сказала: вот мои папа и мама приехали!
Новая мать – чудесный человек, не могла забеременеть, а заметив, что у мужа завязался роман, взяла в семью эту девочку. Родители работали, а девочка жила с бабушкой, которой была не очень интересна, в огромной коммуналке, а потом в кооперативной квартире в центре Москвы. В школе девочка была своего рода Петрушкой, всегда смешила одноклассников.
Она закончила университет, пошла работать, забеременела в 28 лет от очень яркого и истеричного человека, намного ее старше. Ее родители заставили его развестись и жениться на их дочери, родился сын, мой будущий муж. Купили молодой семье квартиру в том же подъезде.
Соответственно, шли годы. Сначала умирает ее горячо любимая мать, потом отец, перед смертью сообщив ей, что она приемная. Сын женится на мне, и рождаются наши два сына – два ее внука.
Мы со свекровью живем в одном подъезде в разных квартирах. Умирает свекор, и она оказывается одна. А одна она жить не привыкла, не умеет убираться, готовить. Музыка, искусство, прогулки – вот это всё ее. Постепенно квартира зарастает грязью. Питается она примерно батоном и чаем. Работает в институте, где работала ее мать, вокруг аспиранты и ученики матери, то есть все ее знают еще маленькой.