Елена Абрамкина – Текила с кровью (страница 4)

Взгляды всего зала застыли на моих губах, и я ловлю себя на том, что думаю о не очень удачном выборе помады, а не о том, что должна им ответить. Лучше бы их действительно беспокоила моя помада… Сдерживаюсь, чтобы не облизать губы, откашливаюсь, тщательно собираю слова в единственно верную конструкцию. В конце концов, это не моя блажь, такова природа исследуемого объекта, и с этим ничего не поделаешь.

– В данном случае категоричный вывод невозможен.

Прокурор кивает, что-то шепчет маленькой, похожей на Редисочку из Чиполлино, судье. Та делает какую-то пометку, спрашивает, есть ли у сторон вопросы к эксперту. Змеев улыбается нехорошо. Конечно, он не станет говорить в суде все, что уже высказал мне позавчера. И кричать здесь он тоже не будет. Но улыбка мне не нравится.

Судья отпускает меня, но нехорошее чувство еще долго скребется внутри. Как оказалось – ненапрасно. Через месяц я узнаю, что Змеев настаивал на привлечении эксперта к уголовной ответственности за дачу заведомо ложного заключения. Даже выкопал какое-то весьма поверхностное мое знакомство со стороной обвинения.

Не получилось. Но меня эта выходка не на шутку задела. Что за ребячество?! Я еще до начала экспертизы сказала ему, что категоричных выводов получить не удастся, но Змеев отмахнулся и сказал, что вывернется. Не вывернулся. И орал на меня, когда получил экспертизу, так, что программисты из соседнего офиса едва полицию не вызвали. И это он меня пытался обвинить в необъективности и предвзятости?..

Я поворачиваюсь всем телом и смотрю на Андрея в упор. Он спокоен и уверен в своей непогрешимости. Хороший адвокат, любого клиента к себе расположит. И эксперта. Но не меня.

– Ну так я прощен? – Змеев выдерживает мой взгляд без видимых усилий, вопрос его звучит насмешкой

– Нет.

Он разводит руками, кивает Князеву:

– Значит, буду зарабатывать прощением потом и кровью. Теккило теперь птица важная, писатель. С ней лучше не ссориться, а то в следующей книге появится злодей-альбинос, которого зверски убьют в конце.

Князев смеется, но получается натянуто. Хочу пошутить, что Змеев подал мне отличную идею, но, вспомнив, из-за чего мы здесь собрались, стираю улыбку и отворачиваюсь от обоих. Пусть делают, что хотят. Это их работа, не моя.

Глава 3

В канале “ЛисТающий Лис” тишина. Последний пост – о городском фестивале фантастики. Несколько фотографий с более контактными, чем я, молодыми писательницами. Все улыбаются, обнимают высокого, с ярко-розовой шевелюрой Лиса, две девушки даже изображают, будто тянутся к нему с поцелуем с разных сторон. Под фото ироничная подпись: "“Чем меньше женщину мы любим, тем больше нравимся мы ей”, – говорил классик. Ахах! “Чем больше книгу мы ругаем, тем больше любят нас авторы” – скажу вам я”".

Двадцать восемь комментариев. Рука сама дергается открыть их. В основном это разбитые сердечки и рыдающие котики, редко встречается что-то в духе “Не могу поверить!”, “Как же так?”, “Мы будем помнить тебя”.

Глупо было надеяться, что местное книжное сообщество никак не отреагирует на смерть достаточно популярного блогера. Две тысячи подписчиков для нашего книжного мирка – это немало. Но и не настолько много, чтобы вызвать большой резонанс: лишь два-три столичных канала втиснули в поток эстетик и анонсов краткую заметку о том, что блогер ЛисТающий Лис умер. Судя по количеству просмотров и реакций, новость не слишком обеспокоила людей, а комментариев и вовсе были единицы, из которых самый частый: “Даже не слышал про такого блогера”.

Вот так, Лис, кто-то по ту сторону Уральского хребта о тебе даже не слышал. Если быть честным, много кто. Как и обо мне. И сейчас мне больше всего хочется, чтобы о моей книге в твоих руках тоже никто не узнал.

Я с Лисом лично знакома не была. Конечно, встречались глазами на городских ярмарках и фестивалях, на чужих презентация, но особого интереса у Лиса за все четыре года моего погружения в книжный мир я не вызвала. Хотя обзор на мою книгу он все-таки снял. Нет, не так. Он снял большой саркастичный разбор новинок славянского фэнтези, где мельком показал и мою книгу как “еще одну не очень удачную попытку в стилизацию”. Дальше было что-то про сложный язык и незнание автором истории и мифологии Древней Руси. Пожалуй, вот это, про историю и мифологию, было единственным выпадом Лиса, который меня всерьез задел. Я все же считала и продолжаю считать себя неплохим знатоком русского фольклора. Как-никак этой теме я посвятила дипломную работу и магистерскую диссертацию, а потом, когда стала писать, собрала неплохую библиотеку – благо, славянский фольклор и мифология были тогда на пике популярности, и издательства переиздавали даже самые редкие и глубоко научные исследования. Остальное же меня огорчало мало: к языку моему всегда относились либо с любовью, либо с непониманием, к этому я уже привыкла, а сам факт попадания на разбор к Лису был синонимом если не признания, то хотя бы того, что про меня слышали в местных книжных кругах. А не этого ли, в конце концов, я добивалась?

Отрываю взгляд от телефона и принимаюсь разминать шею. Свет фар, высвечивающий в книжном шкафу полку с моими книгами, заставляет улыбнуться. Может, не все так плохо? Может, не такой уж я неизвестный автор? Машина за окном ворчит и, судя по звуку, куда-то уезжает, и желтый цвет фар сменяется красным, облизывает лаковые буквы на обложке.

Какая к черту разница, известный я автор или нет, когда мои книги находят в руках убитых? Три человека! Три чьих-то друга, чьих-то ребенка. Немногие из тех, кто сегодня вообще читает книги и готов тратить свое время на знакомство с современными писателями. Что вообще за бред происходит? И почему я узнала об этом только после третьей жертвы?

“Сейчас те фото, которые показывал Змей, вырвутся в соцсети, и ты станешь очень известным автором!” – вспыхивает в голове саркастичная мысль.

“Ага, кровавый пиар”, – отвечаю себе и изо всех сил трясу головой, чтобы вытряхнуть из нее эти глупости. Какой пиар?! Какая известность?! Какой-то псих убивает людей, а ты думаешь о своей известности, бессердечная ты сволочь!

Закрываю канал Лиса и ищу информацию про двух других жертв, также найденных с моими книгами в руках. О них Телеграм пока молчит. Канал “Ляля Книжная душа” не обновляется уже две недели. Последний пост – о том, что она едет на презентацию “одного из малоизвестных сибирских авторов, который, между прочем, издается вполне успешно”. Я запомнила Лялю, потому что она просила подписать книгу именем ее канала: “Для Ляли Книжной души”. Невысокая, но плотная, с крашеными темными волосами и огромными накачанными губами.

Совсем небольшой канал, меньше моего, на двести человек, но уже блогер, уже предлагала платный отзыв, а когда я отказалась, предложив бартером мою книгу, Ляля брезгливо поджала губы и сказала, что бесплатно эту ерунду читать не будет. Но книгу, тем не менее, купила и даже подошла за автографом. А вот снять с ней контент для канала Ляля уже не успела.

Под постом о “малоизвестном сибирском авторе” пять комментариев. Кристина, тоже писатель и литературный активист, радеющая везде и всюду за сибирскую литературу, пишет, что хорошо знает меня, любит мои книги и считает меня ярким явлением современной сибирской литературы. И удивляется, что Ляля еще не знакома с моими книгами.

Комментарий мне польстил и сейчас тоже вызывает улыбку. Кристина всегда активно поддерживала меня, делала репосты моих анонсов. На презентациях, правда, ни разу не была, но я ей это прощала и сама старалась ходить на все ее мероприятия. В книжной тусовке важно почаще светить лицом. Примелькаешься постепенно и сойдешь за свою.

Кроме комментария Кристины – только бестолковые сердечки. Даже мало-мальского плача, как на канале у Лиса, нет. Ляля была совсем начинающим блогером.

У третьей жертвы нет даже канала. Он вообще не книжный блогер, просто завсегдатай Научной библиотеки, от скуки ли, из привычки или из-за того, что живет в соседнем доме, не пропускавший ни одно мероприятие. Вот и на мою презентацию пришел. Посидел полчасика, спросил лениво, такой же в этой книжке мутный язык, как в предыдущих, и, не дождавшись ответа, вышел. Чтобы так и не дойти до дома.

Подскакиваю на месте от внезапной мысли – надо посмотреть, кто был на этих двух презентациях и мог услышать слова Ляли, которые она говорила мне, можно сказать, в кулурах, и его вопрос. Картина на декоративном камине танцует и плашмя падает мне на голову. Стараюсь подхватить ее, чтобы не разбудить мужа и сына, но рама выскальзывает из вспотевших пальцев и со стуком ударяется о деревянный поднос с чаем. Белая фарфоровая чашка глухо утыкается тонким боком в металлическую ручку подноса и раскалывается. По розовому растекается остывший чай, и поднос темнеет, становится почти красный. Стягиваю с себя плед и кидаю его на чайную лужу.

– Ты чего тут? Спать пошли. – Муж с трудом отодвигает подпирающий дверь стул и заходит в комнату. Сонный и взъерошенный, он жмурится от света торшера, неуклюже перетаптывается на пороге.

– Сейчас, немного еще, – усаживаюсь сверху на гору из пледа и возвращаюсь к планшету. – Надо закончить кое-что.

Муж вздыхает, наверняка хочет сказать свое любимое “Жена писательница – горе в семье”, но тут замечает следы на моих руках. Он узнает их – длинные линии, похожие на красные перистые облака. Синяки от ногтей, да. Когда у меня случился срыв, такие синяки не проходили, появлялись каждую ночь, стоило мужу обессиленно опустить голову на подушку. Иногда, когда становилось совсем тяжело удерживаться в реальности, поверх синяков появлялись сочащиеся кровью горизонтальные полосы от ножа.