Елена Абрамкина – Сказание о яблоне и Жар-птице (страница 7)
Семь седмиц знахарка ее выхаживала, да на слезы ее сжалилась, не сказала старосте, отчего дочь его чуть жива лежит. Выходила, вылечила, велела самой отцу во всем сознаться.
Не осмелилась Доброгнева батюшке правду рассказать, а на Андрея за честь свою девичью и за дитя убиенное обиду на сердце затаила. И проросла та обида злобой черною, силой темною, стала Доброгнева ведьмой.
Подтвердила знахарка, что приходила к ней Добруша за зельем недобрым, да что после выхаживала ее, но от кого та понесла и что с ребенком сделала, того и старуха не знала. Стали Андрея, кузнецова сына кликать, да нет того на деревне, третий день как в город уехал.
До темна судили да рядили, что с ведьмой делать. Жалко старосте дочь родную, единственную, от горя девичьего ко злу обратилась. И народ на деревне приумолк, всякой бабе доля Добрушина горька, всяк мужик о жене битой задумался. Посадил староста дочь под замок на хлеб и воду, навязал у двери березы да полыни – пусть сидит, думу горькую думает. Да только век под замком держать не станешь, рано ли, поздно ли придется старосте судьбу дочкину решать. Не будет ведьме житья на деревне.
Снова Иван выручил, предложил в город ведьму везти, да там же Андрея взять, и обоих уж пред судом поставить. Пусть решает суд по справедливости, чьей вины тут больше. Вздохнул староста, кликнул мужиков покрепче да сам с ними вместе дочь-ведьму в город на суд и повез.
Собрался и Иван с ними ехать, но старуха-знахарка придержала, мол, колдун ей в помощь надобен, чтоб заломы на поле вырывать. И сколь ни говорил Иван, что не колдун он никакой, а сын царский, не пустили его из деревни прежде, чем с заломами помочь не согласился. Снарядил им народ телегу, взяла знахарка палки две осиновые, трав кой-каких, да и поехали. Лошаденка дряхленькая, нехотя телегу тянет, небыстро едут, с холма на холм переваливаются. А у Ивана перед глазами года далекие, туманами сизыми сокрытые.
Годков семь ему было от роду, когда взял его отец с собой в Вольный портовый город. Дорога туда длинная, ухабистая, к полудню растрясло царевича так, что мочи никакой не стало. Приметила то матушка, упросила царя остановиться в тени, вынесли Ивана, водой ключевой умыли, под березку положили, забылся тот сном тяжким. И спилось Ивану, будто лежит он болезнью неведомой разбитый посреди степи и ни водицы, ни пищи рядом, только вдалеке, в знойной дымке качает тяжелыми ветвями золотая яблонька, и так сладко плоды ее пахнут, такую негу обещают, что не в силах он, немощный, слез сдержать. Так и проснулся весь в слезах. А, между тем, дурнота отступила, голова снова свежа стала, и вокруг радостно так и привольно: луг цветущий до самого горизонта, над ним бабочки и стрекозы пестрокрылые трепещут, в полосатых душегреях пчелы, в тяжелых меховых тулупах шмели – и все вьется под солнечным небом, дышит свободно и спокойно. Увидала матушка, что проснулся он, за руку его взяла и по лугу цветущему повела:
– Пойдем, Ванечка, чудо тебе покажу. Никак сама судьба нам в этом месте стать велела.
Раздвинула матушка травы высокие и видит Иван – стоит перед ним яблонька, а на веточке одно-единственное яблочко качается, золотом на солнце переливается. Бросился Иван к яблоньке, руки к веткам протянул – высоко, не дотянется никак. А яблочко так и манит его ароматом чудным. Налетел ветерок, качнул яблоньку, прямо в руки ему яблочко то уронил.
– Верно, для тебя это яблочко созрело, – улыбнулась матушка. – Ты яблочко скушай, а семечки его не выбрасывай, мы их в садике нашем посадим, поглядим, что вырастет.
Всю дорогу Иван яблочком золотым любовался. Да и, правду сказать, не он один: царь-батюшка и тот нет-нет да на яблоко чудесное посмотрит, а слугам своим велел место то заветное, где яблоньку царица нашла, забором частым обнести и охрану поставить.
От того первого яблочка посадила матушка семечки золотые, три седмицы росой поливала, три седмицы им песни чудные певала, каких Иван доселе и не слышал. К исходу третьей седмицы появился росточек маленький, от земли едва заметный, а еще через месяц встало деревце молодое и к исходу лета принесло золотые яблочки. Посылал царь слуг к тому месту, где яблоньку они нашли, велел выкопать ту и в его сад перевезти, но воротились слуги с пустыми руками. Рассердился Гордей, сам за деревцем волшебным снарядился, только и он ни с чем воротился: нет яблоньки, точно не было, один бурьян выше головы. Ни на этот год, ни на следующий не отыскал, одна яблонька золотая осталась, в царском саду, царициной рукой взрощенная.
И чудо – как появилась в саду царском золотая яблонька, стало царство Гордеево богатеть не по дням, а по часам, со всех сторон торопились послы на яблоки чудные посмотреть, ничего не жалели, чтобы плодов дивных отведать. И пошла слава, будто яблоки те и печали разгоняют, и молодость продлевают, и любой недуг излечивают.
Любой, да не всякий… В одно лето заболела царица, на глазах угасать стала. Царь Гордей на знахарей не скупился, но они лишь руками разводили. Одна надежда осталась на яблоньку златоплодную. Но не дождалась царица плодов волшебных, за три ночи до них умерла. А перед смертью позвала Ивана попрощаться да велела ему яблоньку золотую пуще зеницы ока хранить:
– Яблонька золотая моей любовью к тебе посажена, моими песнями взращена. Береги ее пуще всего на свете, в ней судьба твоя счастливая.
Сказала так царица и умерла, по цареву веленью похоронили ее у яблоньки златоплодной. И стала яблонька еще больше расти, еще пуще ветви тяжелые от яблочек золотых к земле клонились.
Под той яблонькой Иван грамоте учился да науки постигал, к ней в часы печали и радости приходил, ей одной муки душевные изливал. И точно матушкина рука головы его касалась, пробегал по саду легкий ветерок, обнимали ветки-руки любимого сына, баюкали, горести и печали прочь отводили, покой в сердце вселяли. А как пришла напасть, стала в сад Гордеев Жар-птица летать, и у яблоньки любимой плоды золотые портить, потерял Иван покой, сам не знал, куда тянет его. А теперь в путь дальний отправился, и легче на сердце стало, точно так и надобно. Едет рядом со знахаркой старой на телеге, на кочках трясется да диву дается.
А та словно мысли его услыхала, поближе придвинулась и говорит:
– Ты мне, царевич, помог, от суда неправедного уберег, поведай мне о своей печали, может и я чем помочь тебе сумею.
Подумал Иван да и рассказал старухе про яблоньку златоплодную да про то, как Жар-птицу он стерег, не устерег, и теперь по ее следу едет.
– Не видала ли ты, матушка, седмицы две назад Жар-птицу?
Задумалась старушка, головой покачала:
– Не видала я этот год Жар-птицы, да и раньше не шибко-то часто пролетала она над деревней.
Пригорюнился Иван, голову повесил. Неужто не там Жар-птицу он ищет, никак с пути сбился? А старуха его по плечу погладила и сказала ласково:
– Погоди печалиться, царевич, знать, не погостить Жар-птица раненная летела, в дом родимый торопилась. А коли так, то и тебе туда дорога. Много уж лет прошло, я тогда совсем мала была, забредал к нам один старец, чудные песни пел, дивные сказки сказывал. От него слышала я, что живет та птица за морем-окияном в высоком тереме, точно царевна какая, и что слуг у нее видимо-невидимо, и целые дни готовы те слуги слух и взор ее ублажать, яства медовые подносить, истории разные сказывать. Уж не знаю, что правда здесь, что сказка, одному старцу и ведомо.
– Где ж теперь старца того сыскать, коли давно то было? – еще больше загрустил Иван.
А старушка и говорит:
– Ты, царевич, в город поезжай. В городе народ ученый, может там про твою Жар-птицу больше знают. Но то после, а теперь приехали, дело править надобно, показывай, где заломы видел.
Глава 6
И день, и другой билась Жар-птица в золотые прутья, на третий день отступилась – не сломать ей клетки, не вырваться на свободу. Затосковала в неволе, голову повесила, ни на голос ласковый не откликается, ни к пшену не притрагивается, ни к фруктам заморским. Уж и уговаривал ее царь, и стращал, что умереть ей в неволе – даже головы к нему не повернула птица дивная, на море синее с печалью глядела.
Долго думал и гадал царь, как птицу чудную приручить, чтобы песни ему пела райские, украшала собой пиры его царские, богатства множила. Стал совет держать с князьями да боярами, присоветовали те на воздух птицу чудную выносить, на листву зеленую поглядеть, ягод свежих отведать. И дело то оказалось: как начал ее царь в сад свой на рассвете выносить, подняла птица гордая головку, стала пшено с фруктами жаловать, воду ключевую пить, крыло больное чистить. Одна беда – не поет птица райская, не желает голосом своим царский слух ублажать.
«То не беда, – думает себя царь. – Есть начала, и петь не сегодня, так завтра зачнешь».
***
Прошел Иван вдоль поля, пригляделся да прямо к заломам и пошел:
– Здесь я ведьму встретил, матушка, это поле она заломами портила.
– Правду говорят, то Андреево поле, – вздохнула знахарка. – Видно, сильное зло на него затаила, что голодом уморить решила: без хлеба да коровы не прожить никак. Ну да исправить дело нехитрое. А ты, Иван, царев сын, иди за мной да примечай, что да как я делать буду. Бог ведает, может и пригодится когда.