Елена Абрамкина – Сказание о яблоне и Жар-птице (страница 5)
Горько стало Ивану, обидно, что на голос певучий повелся, болотнице злой поверил, жизнь свою погубил, а больше всего горько, что не сумел он Жар-птицу отыскать, от яблоньки матушкиной навек отвадить. Бьется он в трясине, руки тянет к небу, да только нет в небе том спасения, одна луна холодная катится к краю леса. Стал Иван с жизнью прощаться, у батюшки и братьев прощения просить, вдруг зажгло под рубахой, задрожало. Вылетело из трясины перо Жар-птицы да Ивану в прямо руку. А как схватился тот за перышко, потянуло его вверх, потащило крепко и вытянуло на берег.
Отдышался Иван глаза открыл, видит: конь над ним стоит, фыркает, трясет головой сердито, а у Ивана в руке узда его зажата. Отпустил Иван узду, принялся вкруг шарить – нет нигде перышка алого, точно не было. Испугался, за пазуху руку сунул – там оно, у самого сердца, греет да не обжигает.
«Ишь, диво какое! – улыбнулся Иван. – Простое перо, да непростое. Из болота вытянуло».
Тут спохватился Иван, вскочил на ноги – рыскает рядом болотница злая, только и ждет, как снова зайдет он в топь. Однако туда глянул, сюда глянул – нет болотницы, будто и не было вовсе. А на том месте, где сидела она, топь одна, ни кустика, ни кочки. Подивился Иван, да искать уж не стал – глухие здесь места, неезженные, долго ей ждать нового гостя. А как воротится он в родной город, попросит царя-батюшку на развилке той, где с братьями они разъехались, камень указательный поставить, дабы людей от беды предостеречь.
Глава 4
Подхватили за крыло руки твердые, окатило болью на прощанье и померкли небо и лес, а когда снова прояснилось, встали перед глазами прутья золотые в закатном пламени. Вскинулась Жар-птица, крыльями взмахнула, но не слушается крыло правое, по полу волочится, едва приподнимается. Закричала птица, забилась, принялась клювом рвать клетку проклятую, но не рвутся прутья золотые, ни царапинки на них, ни трещинки.
Прибежала стража, схватила платок, на клетку накинула, и снова во мрак всё погрузилось. И хоть немного легче на душе стало, что не видно ни прутьев, ни горницы чужой. А что чужая, то она сразу приметила: не такие узоры по стенам, не такие окна-двери, да и клетка в родном дому ни к чему, там не на крыльях золотых она летает, по полу в красных сапожках ходит. Стоит Василисе вернуться на гульбище родное – и уж в терем не птицей, девицей она войдет и до следующего лета забудет и про крылья, и про море, что под ними стелется, и про яблоки проклятые дурманные.
Далеко ли терем родной? Уж верно заждались ее батюшка с нянюшкой, все глаза проглядели. Смежились веки, встало перед глазами лицо батюшкино, охватили слух нянюшкины сказки, и задремала Жар-птица, о доме родном грезя.
***
Ни к этому рассвет, и ни к следующему выбрался Иван из лесу: не пускал темный бор, крылья-ветки навстречу выбрасывал, руки-корни меж ног лошадиных сплетал, ухал ночами беззвездными, сверкал из чащи дикими глазами, но больше уж ни в топь сманить, ни в овраг загнать не пытался. Силу ли молодецкую почуял, перо ли волшебное за пазухой видел – не стал царевич о том гадать да терпение лешего испытывать, погонял коня настороженного и сам лишнего не засиживался.
И расступились стволы крепкие, распахнулись ветви сосновые, последний раз за кафтан ухватили, поворотили лицом в самую чащу – смотри, царевич, откуда я тебя живым отпустил да помни о лесе, что за спиной твоей небо подпирает! – и стегнули в спину, выбросили на простор широкий.
Закашлялся Иван, ветром опьяненный, зажмурился, светом солнечным ослепленный, коня придержал. Да тот и сам не торопится – стоит шальной, на поля и холмы глазами усталыми смотрит, точно и не помнит уж, что есть в мире что-то, кроме корней под копытами да веток коварных в самую морду.
– Хорошо-то как, Вранко! Привольно! – выдохнул наконец Иван, распахнул руки полям навстречу, вдохнул поглубже влажный воздух, похлопал по лошадиной холке крепкой ладонью. – Уж и не думал, что конец этому лесу будет, что есть еще места, где солнце по полям вольно гуляет!
Всхрапнул Вранко, затряс головой, точно соглашаясь, и тронулся с места, торопясь от леса коварного подальше оказаться. Поднялись на холм, нырнули снова в ложбинку полевую, да на другой холм въехали. Глядит Иван – а впереди деревенька виднеется, с холма на холм переваливается, в речку одним боком глядится. И еще светлее на душе стало, еще радостней, едет, с Вранко своим рассуждает:
– Скоро, брат, передохнем, не в лесу под свист и шорохи спать будем, а в тепле, в сытости. Тебе сена свежего душистого прикажу, себе баньку жаркую да вина чарку. А там и про Жар-птицу с кем потолкуем. В эту сторону она летела, точно помню. Коли в лесу не сгинула, непременно над деревней должна была пройти, уж ее не заметить сложно.
Кивал согласно Вранко, легко бежал по гладкой дороге, да вдруг остановился.
– Ты чего, брат, стал? Никак устал? Потерпи чуток, к полудню уж точно в деревне будем.
Фыркает Вранко, прядет ушами, а дальше не едет.
«Знать, неладное дело», – смекнул Иван, стал и сам по сторонам оглядываться.
Расстилается кругом поле спелое, золотое, плавно к лесу дальнему клонится. Тихо в поле, ни зверя, ни птицы не слыхать. Вдруг глядит – идет по тому полю баба неподпоясанная в одной рубахе, волосы смоляные распустила, все лицо ими застила. Неспеша идет, точно плывет, да вдруг к колоску наклонится, молвит что-то негромко и дальше идет, голову повесив. Неспокойно поле под ее руками, так и клонит колосья спелые, так и ходит волнами крутыми, словно ветер гонит их, да только нет ветра, спокойно все кругом, одно поле под руками ее волнуется. И Вранко с ноги на ногу переступает, морду вскидывает, на поле фыркает.
«Никак ведьма заломы на полях учиняет!» – вскинулся Иван, соскочил с коня и прямо к тому полю бросился.
– Эй, ты кто будешь? Да почто поле чужое портишь?! – крикнул он сурово.
Остановилась ведьма, голову на него вскинула, волос от лица не убирает, рассмотреть себя не дает, а сама не отвечает, только бормочет непонятно. Принялся Иван веревку разматывать да к ведьме подкрадываться, а та стоит, не уворачивается, слова не вымолвит. Уж близко подобрался, размахнулся петлю накинуть – зашипела ведьма, руки вскинула, и где была ведьма, встала огромная черная кошка. Сверкнула глазами желтыми, оскалилась клыками острыми, прямо на Ивана бросилась.
Иван ее веревкой, да разве кошку веревкой опутаешь! Прыгнула в сторону, да в другую, упала веревка в колосья густые. А кошка не ждет, так и напрыгивает, так и сверкают перед самыми глазами Ивана стальные когти, так и смыкаются над самым ухом острые зубы. И куда не повернется царевич, везде кошка на него бросается, с ног сбить старается. Отскочил кое-как, выхватил меч острый да прямо по лапе когтистой ударил. Закричала кошка человеческим голосом, завыла и в миг исчезла, точно не было, лишь колосья примятые вокруг остались. Иван долго раздумывать не стал, на коня вскочил и прямиком к деревне направился.
Едет и дивится: казалось, у соседнего холма деревенька, а не так-то просто до нее добраться. То в гору дорога так круто пойдет, что спешиваться приходится, то борона широкая поперек нее ляжет оврагом глубоким. Бьет копытом Вранко, фыркает, идти упрямится. Знать неспроста дорога тяжела – козни то ведьмины. Но у Ивана и на ведьму управа найдется. Где ветку березовую сломит и перед копытами прометет, где полыни в поле выдерет и к седлу привяжет, а где перышко волшебное к груди прижмет, слова добрые прошепчет – и гладко ложится дорога под копыта лошадиные, ни вверх не вскинется, ни вниз не обрушит, прямо к деревне царевича ведет.
Наконец уж за полдень подъехал Иван к избам да сразу приметил, что на чужую землю он въехал. У них в стране все избы ровненькие стоят, подбоченясь, бревнами свежими глаз радуют, а здесь что ни изба, всё мазанка обтрескавшаяся с забором кривым. А и крыши не их, не двускатные, на четыре стороны спускаются. К центру ближе поухоженнее стали избы, поновее, и понял Иван, что та часть деревни, видно, брошенная.
Подъехал к самой большой избе, крикнул по-молодецки. Вышла на крыльцо старуха, глянула на него кривым глазом, руками всплеснула и обратно в дом кинулась. Но недолго ждал Иван у ворот, выскочил из дома мужик в богатом кушаке, гостю низко кланялся, ворота отпирал да в дом провожал, сажал за стол богатый, подавал меду и каши, с расспросами не торопился.
Иван, утолив жажду и отведав простой пищи, поблагодарил хозяина за гостеприимство, представился, мол, царевич Иван, царя Гордея сын едет по великой надобности в дальние страны добывать Жар-птицу. Удивился староста, услыхав про птицу, долго бороду чесал, после по совету жены велел старожилов звать местных, но и те о Жар-птице не слыхивали. Только одна старушка слепенькая помнила, как годков пять назад среди ночи разлилось по небу зарево великое, постояло немного да снова ушло, но отчего то было, никто тогда не понял, а стой поры и не случалось больше чудного ничего.
Огорчился Иван, голову повесил, да вспомнил, что не только свою беду избыть торопился, а народу о его беде поведать. Как рассказал он старосте про ведьму, что заломы на поле чинила, помрачнел тот, посуровел, кликнул сыновей своих крепких и собрался к знахарке старой идти, что на краю деревни живет. Не по нраву Ивану самосуд пришелся, стал он старосту увещевать, мол, неизвестно еще, она ли это, надобно в город ее на суд везти да там и разбирать, но те и слушать не хотят.