Елена Абрамкина – Сказание о яблоне и Жар-птице (страница 4)
Поклонился Иван яблоньке и пошел к батюшке виниться и благословения на дальнюю дорогу просить.
Глава 3
Прокатилась по крылу острая боль, охватило сердце страхом. Вскрикнула Жар-птица и кинулась прочь из проклятого сада. Но не долететь с подбитым крылом до родной стороны, не добраться до батюшкиного дворца, в тереме своем не схорониться. Взмахнула крыльями Жар-птица и упала обессиленно в непролазной чаще далеко от родимого дома. Упала и заплакала горько о крыле раненном да о яблочках золотых, что отведать не сумела. Манят к себе через лес и холмы ароматом дурманящим волшебные плоды, зовут сладким соком, но не взмахнуть подбитым крылом, не вырваться в небо, не плыть над морями и полями, над городами и селами, не воротиться к батюшке.
Скачет Жар-птица по елани, крыло больное по земле волочит, а за деревьями шепоты-шорохи собираются, глаза недобрые мерцают, зубы острые из темноты блестят. Испугалась Жар-птица, со всей силы крыльями взмахнула, взлетела на ветку низкую, да выше уж никак.
Выкатилось солнце из-за края леса, разлило свет мягкий по округе, всякого зверя согрело и приголубило. Одна Жар-птица солнцу не радуется, сидит на сосенке, едва не падает от боли и усталости, а внизу уже волки собираются, пасти клыкастые скалят.
На счастье неслась мимо царская охота, услыхали волки лай собачий, растворились в зарослях, схоронились в оврагах. Закрыла Жар-птица глаза и упала без сил. Здесь ее и настигла царская охота, пожалел царь Демьян птицу дивную и забрал к себе во дворец.
***
Хотел Иван тем же днем за Жар-птицей ехать, да царь Гордей одного не пустил, велел и старшим сыновьям в путь снаражаться. А для пущего рвения повелел грамоту написать, что отдаст свое царство в наследное владение тому, кто привезет ему Жар-птицу. Крепко спорили и серчали братья, но делать нечего, царское слово для каждого закон, а для царевичей – первей всего.
Девять дней и девять ночей снаряжались братья в путь, наконец на десятую зорьку выехали из ворот и направились в ту сторону, куда, по словам Ивана, Жар-птица улетела.
Целый день ехали, ни зверя, ни птицы не видели, человека не встретили, лишь деревья вокруг обступают, точно сердятся.
«Недобро нынче в лесу, – вздохнул Иван. – Больно тих да суров. Никак, царь лесной гневается».
Стало солнце к западу клониться, встал посреди дороги камень большой и разбил ее на три тропинки.
– Едем по правой! – сказал старший, Василий-царевич. – Она пошире прочих, знать, корчма недалеко, там и расспросим про Жар-птицу.
– Нет, левая, гляди, камнем вымощена, здесь вернее людей добрых встретить, сюда едем, – возразил средний, Дмитрий-царевич.
Поглядел Иван направо, поглядел налево, прижал руку к груди, где под кафтаном перо алое грело.
«Ну, подсказывай, перышко, где хозяйку твою искать».
Откликнулось перо, потянуло вперед.
– Нет, братцы, чую, прямо нам дорога, – мотнул головой Иван.
Удивились братья, переглянулись.
– Да какая ж это дорога?! – усмехнулся старший. – Это тропка болотная, в глушь ведет. Если туда Жар-птица и полетела, то уж давно в трясине сгинула.
– Чем без пути по лесу шататься, лучше у людей добрых совета спросить, – поддержал брата Дмитрий.
– Какая ни есть, а наша это дорога, – рубанул рукой Иван. – Верно говорю, прямо наш путь лежит.
До ночи спорили братья, а как упала тьма на лес, сердито разъехались в разные стороны: Василий-царевич правой, широкой дорогой уехал, Дмитрий-царевич – левой, мощеной, а Иван – тропкою узкой в самую глушь направился, куда перо алое звало.
Чем дальше Иван ехал, тем темнее лес становился, а тропинка, точно в дремоте, клонилась и клонилась вниз. Споткнулся конь, всхрапнул устало, и сам Иван голову повесил на грудь, присматривает из-под век полуприкрытых, где бы на ночлег остановиться. Да только негде ни лечь, ни лошадь привязать: теснится по обе стороны тропинки лес, дерево к дереву, кустик к кустику. Хоть на дороге ложись!
– Где бы нам ночь скоротать, Вранко? Лес один кругом. Верно, надо было с братьями ехать.
И только сказал это – глядь, впереди огонечек маленький замаячил. Дрожит, точно свеча, мерцает, манит обещанием тепла и уюта. Обрадовался Иван:
– Смотри-ка, светит что-то впереди! Никак, жилье какое.
Всхрапнул Вранко, ушами повел беспокойно, воротит морду, не хочет на огонек ехать.
– Что же ты упрямишься, Вранко? – удивился Иван. – Неужто ехать всю ночь по лесу темному желаешь? Гляди, ночлег сам нам в глаза бросается, свет путь в тепло указывает.
Смирил Иван нравного коня, быстрее поехал вперед. А тропка все ниже спускается, стал Вранко спотыкаться и оступаться. Иван коня по густой гриве треплет, подбадривает:
– Потерпи, друг, немного уж осталось, скоро к жилью приедем.
Глядь – и правда, второй огонек показался, следом третий. То пропадут среди деревьев, то снова из тьмы выскочат, будто совсем на дороге.
«Эк, петляет дорога-то, – удивился Иван. – Знать, деревья густо стоят, прямиком не проедешь».
Долго уж едут, совсем засыпать Иван стал, а огоньки ближе не становятся. Вдруг споткнулся Вранко, зачавкала под копытами земля влажная. Зафыркал конь, ушами прясть принялся, головой трясти, ноги из грязи топкой высоко поднимает да вперед идти отказывается.
– Что это? – удивился Иван. – Никак, в болото мы с тобой заехали? Поворачивай-ка, брат, обратно! На пригорочек взберемся, знать, оттуда огни лучше видно будет.
Поворотил коня, да только куда ехать – непонятно. Стоят кругом деревья сплошной стеной. Иван в одну сторону – не проехать, в другую – и там дороги нет. Покрутился на месте, видит, что нет ходу никуда, только вперед.
– Давай-ка, братец, здесь остановимся, а то, чего доброго, в топь заедем, – решил Иван, слез с коня и принялся его к ветке привязывать.
Неспокоен конь, озирается, фыркает тревожно, но деваться некуда – чаща кругом непролазная, шорохи страшные. Расседлал Иван коня, лапника набрал, устроился как-то, но только нелегко баловню Гордееву на ветках да иголках в темноте и сырости уснуть, во дворце стража каждую мошку отгоняет, сон царевича бережет, а здесь не то что от мошек – и от волка никто не защитит, какое уж там сон стеречь.
«Что я, девица красная! – рассердился на себя Иван. – Отец в мои годы на соседей войной ходил, в походах дни и ночи проводил, а у меня сердце точно заячье, так и лопочет в груди! Стыдно, брат!»
Да только как не храбрится Иван, а сердце унять не может, так и колотится, почитай, всех шумов да шорохов громче. Уж и конь верный всхрапывать настороженно перестал, задремал, и шорохи будто поутихли, а все не спится Ивану, вертится на колючих ветках, кутается в кафтан, согреться пытается. Наконец совсем невмоготу стало, поднялся, меч проверил – легко ли из ножен вынимается, сумку посмотрел – не унес ли кто. Всё ладно, всё спокойно, один Иван кругами ходит по елани, куда деть себя, не знает.
Однако недолго без дела ходить пришлось. Как выкатилась луна на середину неба, послышалось Ивану, будто плачет кто-то тихонечко. Остановился, прислушался: не мерещится, вправду кто-то на судьбу горько жалуется. И конь встрепенулся, фыркнул, ушами заводил.
– Будто горюет кто-то, Вранко? – Иван подошел к коню, погладил по крутой шее, успокоил. – Ты меня жди, а я посмотрю схожу, видно, заблудился кто.
Фыркнул конь, затряс головой, заржал тревожно, отмахнулся Иван, меч свой подхватил и пошел осторожно ветки раздвигать. Громче плач, ближе, а под ногами совсем уж мокро, сапоги так и вязнут.
«Неужто кто в болоте ночью завяз? – удивился Иван. – Этак и утопнуть недолго».
Наконец совсем близко плач послышался. Раздвинул Иван ветки, видит, сидит посреди елани затуманенной девица, волосы темные по плечам раскидались, сарафан в грязи перепачкан, уткнула голову в руки и всхлипывает.
Вышел Иван из-за деревьев, окликнул ее:
– Кто ты и отчего в болоте ночью оказалась?
Вздрогнула та, голову подняла:
– Слышу голос, да не вижу тебя, молодец.
Иван ногой почву потрогал, шагнул ближе:
– Отчего ж не видишь? Здесь я.
– Да где же? – жалобным голоском спросила девица, – Туман такой, что и рук своих не вижу, а тебя так далеко и подавно не разглядеть!
Иван еще шагнул – до половины сапог в землю ушел. Вытащил его Иван из грязи, покачал головой:
–Не пройти к тебе, топь, куда ни шагнешь. Как же забралась ты в болото?
– Заблудилась я, – пропела девица.– В темноте сюда забрела, ножку о корни повредила. Помоги мне, вынеси меня из болота, выведи меня из леса к батюшке с матушкой!
– Да как же тебя вывести? – вздохнул Иван. – Топь да туман кругом, не знаешь, куда и ступить.
– Холодно мне, – крикнула жалобно девица, а у самой голосок так и дрожит. – Не дождусь утра.
«И в самом деле, – подумал Иван да сам зябко поежился. – Туман проклятый под самую рубаху заползает».
– Не горюй, девица, вытащу тебя, только дай оглядеться, – ответил Иван, поднял палку да принялся дорогу впереди себя ощупывать.
Только сколько ни пробовал – уходит палка в грязь али в воду, не пройти никак. А девица сидит в лунном свете, плечи худые обняла, головку повесила и плачет тихонько от страха ли, от холода ли. И негромко, да так жалобно, что у Ивана сердце щемит.
Наконец нашел он место потверже, наступил осторожно, приблизился на шажочек к девице. Снова искать да проверять принялся и потихонечку, помаленечку нашел тропку верную. Уж почти вплотную подошел, подняла девица голову, сверкнули глаза светом нездешним, улыбнулись губы оскалом звериным, в один миг вскочила она на ноги, руки когтистые к Ивану протянула, захохотала так, что лес спящий встрепенулся, затрепал косматыми ветвями, выбросил в небо стаю ночных птиц. Отшатнулся Иван от чудища болотного, оступился – прямиком в трясину угодил. Схватился было за ветку, да та под рукой надломилась, за корни да коряги – вырвались из топкой земли, за траву прибрежную – вышла с корнем трава. А чудище косматое скачет вокруг по кочкам невидимым, смехом злым заливается, руки Ивановы от корней и веток отталкивает. Ищет Иван ногами, на что опереться, да только глубже вязнут сапоги в трясине, воды тягучие грудь сдавливают, по самую шею ушел уже.