Елена Абрамкина – Сказание о яблоне и Жар-птице (страница 3)
Кольнуло сердце за любимого сына, в душу закралась тревога: непрост враг, лют, выследить не выследишь, а коли углядишь ненароком – вмиг глаз лишишься. Нет, нельзя царевича пускать.
– Ты радеть-то радей, а головой в пекло не лезь, – нахмурился царь. – Сказал, сторожей поставлю!
– Ставь, батюшка, отчего ж не поставить! – согласился Иван. – А я к ночи тех сторожей проверить приду. Уж со мной не задремлют!
Упрям был Иван да словом крепок. Если уж чего решил, так ни цари, ни боги ему не указ. Поспорил Гордей, покричал, потопал ногами, да и махнул рукой: поступай, как знаешь.
Ушел царь, а Иван гусли отложил, поклонился яблоньке в самую землю:
– Матушка, милая! Твоими руками яблонька золотая посажена, твоими радениями выросла, тебе первые плоды пожаловала. Встану нынче на стражу, от врага страшного сторожить. Не для серебра и злата, не для чудес заморских, что купцы сулят – ради памяти о тебе, о том, как сидели мы с тобой под яблонькой да на солнце сквозь яблочки налитые поглядывали. Лют враг, да не страшно мне его пламя. Подпоясаюсь я поясом, что ты ткала, надену рубаху, тобой вышитую, на страшный бой один выйду! Не оставь меня, матушка, врагу на поругание, недругу на осмеяние, дай мне взор соколиный, руку мою направь, чтобы разили стрелы без промаха!
Потянулась яблонька к Ивану, обняла его ветками, зашептала ласково – что, ему одному ведомо. Долго простоял Иван у яблоньки, уже солнце стало к закату клониться, когда пошел он снаряжаться. Взял сеть покрепче, тугой лук и два глядельца золотых с дырочками маленькими посредине, помолился, у батюшки благословение спросил и отправился у яблоньки дозор нести.
Глава 2
Солнце закатилось за дальние леса, отпылала зарница, на терема и сады опустилась ясная, звездная ночь. Задрожала листьями златоплодная яблонька, зашептала беспокойно, к Ивану руки-ветки протянула, точно дитя малое.
– Не дрожи, не робей, золотая! – улыбнулся Иван. – Неужто мы с матушкой-царицей в обиду тебя дадим?! Я и лук тугой прихватил, и стрелы каленые. Не пройдет никто, не пролетит мимо!
Ветки словно вздохнули под рукой Ивановой, опустили чуть не до земли тяжелые золотые яблочки. Постоял Иван, поглядел на сад, да и сел под яблоньку с гусельками.
Затихла совсем яблонька от ласковой песни, задремала, вздрогнет изредка от шального ветерка и снова в сон погрузится. Зазевал и Иван, гусли из рук ослабевших выпустил. Скатились гусельки, ткнулись в колчан еловым боком – загудели струны, застонали беспокойно. Встрепенулся Иван, распахнул глаза: тихо всё, дремлет сад, ни зверя, ни птицы. Хотел было снова гусельки взять, но не стал яблоньку будить, пожалел.
Поднялся царевич и принялся по саду ходить и по сторонам глядеть: не идет ли кто чужой ли, свой ли? Нет никого, спят свои сном глубоким, печалей не ведая, а чужим через стены высокие и ворота дубовые нет ходу. Походил Иван, посмотрел туда-сюда и сел обратно. Долго сидел, в темноту вглядываясь, то звезды считать принимался, то листья темные на яблоньке рассматривать – как мог боролся со сном, только и доселе не найдется человека, что перед сном устоит, рано ли, поздно ли всяк под стрелой его падет. Прилег Иван на лавочку, веки смежил, а открыть уже не сумел, как ни старался.
Так и спал бы царевич до зорьки, но одному яблочку пришла пора от ветки родной отделиться, прямо на Ивана упало. Вскочил тот, выхватил острый меч, ноздрями, точно конь, пышет, глазами врага лютого ищет. Только нет никого в саду, одно яблочко золотое у самых ног перекатывается. Рассмеялся Иван, поднял яблочко:
– Так вот, кто на спящего напасть удумал! И то верно, стеречь обещал, а самого, гляди ж ты, сморило.
Залюбовался Иван яблочком: так и переливаются бока золотом, так и разлетается от него свет по сонному саду, так и растекается сладкий аромат.
– Славное! – молвил Иван и за пазуху яблочко спрятал. – Отрада батюшке поутру будет!
Потянулся Иван и принялся снова сад шагом широким мерить. Как ни манила скамейка золоченая под яблонькой, не присел больше.
***
Ударило, точно громом, в голову, раскатилось звоном протяжным. Вскочила Василиса, нянюшку, батюшку оттолкнула и на гульбище опрометью кинулась. Тихо все кругом, спит дворец в летнем мареве, одна Василиса покоя не знает, мечется взад-вперед, руки заламывает, в небо с тоскою глядит. Батюшка с нянюшкой вслед за ней бегут, зовут ласково, слуг скликают. Только не видит их Василиса, голоса родные не узнает, к небу тянется, звездам в глаза с мольбой глядит, за Окиян-море сердцем рвется.
Снова ударило в голове – распахнулось небо, бросились в глаза золотые звезды-яблоки, подхватил ветер под крылья, закружил и прочь помчал. Опалила ярким светом на прощанье родные стены Жар-птица, звездой в небо метнулась, искрой малой за окоемом погасла.
***
Пропела ночная птица за дальним лесом, минула полночь, а Иван всё ходит от деревца к деревцу, врага высматривает. Только тихо всё в саду, ветер один листья уснувшие тревожит.
– Напрасно мы с тобой дрожали да робели, – прошептал Иван яблоньке. – Тихая какая ночь! И звезды, что яблочки твои, крупные, всё небо вызолотили! Красота такая! – Иван раскинул руки, вдохнул воздух ночной полной грудью, погладил лист темный. – Отдыхай спокойно, нет никого. А я похожу еще.
Вскинула яблонька ветки беспокойно, зашептала листьями испуганно, Ивана за кафтан ухватила. Обернулся царевич, удивился:
– Что же ты? Тревожно тебе? Напрасно тревожишься, спокойно всё! Вон и светает уже.
Задрожала яблонька еще сильнее, яблочки листьями укрыла, ветками поникла.
«Знать не от солнца-то зарница, – смекнул Иван. – Не так всё ладно, как кажется».
А свет меж тем по небу расплескался, залил и город, и сад ярче солнца. И такая вдруг дремота на Ивана напала, что моргнуть страшно, а глаза от света так и режет, мочи нет.
«Нет, – рассердился Иван. – Меня таким не проймешь!»
Достал глядельца, на глаза нацепил, принялся сквозь дырочки врага разглядывать. Да где уж разглядеть: только и виден силуэт птичий, что огнем так и пылает. Думал Иван сетью гостя незваного опутать, затаился у яблоньки, но только коснулась сеть птицы, в миг осыпался шелк пеплом. Налетела Жар-птица, опалила Ивана, наземь опрокинула и к яблоньке кинулась. Вскочил Иван, лук натянул, да не прицелиться никак: свет от птицы такой, что и глядельца не спасают. Зажмурился Иван и в самый жар выстрелил. Вскрикнула Жар-птица, яблоко опаленное выпустила и в небо взвилась.
Как схлынул свет, Иван глаза открыл, огляделся. Вскинулась из-за дальнего леса Жар-птица и ушла за холмы-горы, унося с собой зарево. Только видит Иван, не весь свет-то погас, лежит у самых корней перо алое, огнем пылающее. Потянулся Иван к нему, однако ж вспомнил, каким жаром птица его обдала, намотал кафтан на руку, осторожно поднял перышко. Светит то, не гаснет, а рук не обжигает, греет только ласково. Осмелел Иван, провел пальцами по перу – теплое, мягкое, так и ласкается к руке. И такая тоска вдруг сердце сдавила, и точно голос чей проплакал внутри: «Почто же ты, царевич, стрелой меня поразил?»
Мотнул Иван головой, спрятал перо за пазуху, да думает: «Нет, не забавы ради птицу я подстрелил, за разбой лихой покарал по праву! Жаль, улетела, схватить не успел».
Подошел Иван к яблоньке: стоит та, ветки уронив бессильно, яблочки по земле раскатились, погас блеск золотой. Погладил царевич листья опаленные, провел пальцами по коре растрескавшейся:
– Ты прости меня, золотая, хвастал я, что в обиду не дам, а как до дела дошло – не сумел беду отвести! Но теперь уж не оплошаю, до края света дойду, а отыщу Жар-птицу.