Елена Абрамкина – Сказание о яблоне и Жар-птице (страница 2)
Открыла глаза, осмотрелась удивленно: лежит она в матушкиной опочивальне на пуховой перине , в углу на сундуке нянюшка дремлет, в окно свет ласковый льется, а за дверью батюшкин голос слышится. И ни жара больше, ни тяжести, свободно дышится, легко.
«Чудный сон! – улыбнулась Василиса и потянулась сладко. – Исцеляющий!»
Глава 1
Закачалось на тоненькой веточке, заплясало на ветру золотое яблочко, но не упало. Не упало. Царь Гордей тихо выдохнул, погрозил яблоньке пальцем:
– Погоди ты. Не время еще, не время.
Яблонька капризно взмахнула ветками, опасно дернула налитое солнцем яблочко. Царь вскинулся, подставил ладони, в любой миг готовый подхватить, но яблонька успокоилась, утихла.
– Ох, радость моя горькая! – вздохнул царь Гордей.– И за что мне напасть такая?!
Он еще немного посмотрел на золотое яблочко на само макушке и осторожно присел у корне, обнял златострунные гусельки и тихонечко заиграл.
Смолк царь, но долго еще допевали, разносили по всему саду его печаль золотые струны. Притихли, точно призадумались птицы, яблонька замерла, опустив ветки к самой земле. Кручинился царь, горькую думу думал, беды неминучей страшился, тут не до пересвиста, не до капризов. Велика беда, тяжела дума, кто бы советом мудрым облегчил? Уж и силой пробовал – не берет сила, и хитростью пытал – не перехитрил врага. Посылал царь за великими мудрецами, за страшными колдунами, те приходили, теребили бороды, трясли казну за каждое слово, но ничем помочь не сумели.
Царь прикрыл глаза и привалился к яблоньке тяжело, слушая ее печальный, обреченный шепот. Страшно царю, но он в палатах укроется, страшно народу, но он в домах попрячется, яблоньке страшно – лишь ветвями тонкими прикрыться и может. Вдруг ворвался в опутавшую сад тревогу голос молодой
– О чем печалишься, батюшка?
Царь Гордей открыл глаза, и на сердце стало светлее: стоит перед ним Иван, младший любимый сын, солнце в кудрях его путается. Улыбнулся Иван, аромат медовый вдохнул, огладил широкой ладонью яблоньку, потрепал гладкие листья. Откликнулась та на ласку, зашелестела, потянулась к нему всеми веточками, понесла ему навстречу золотые яблочки.
– Ох, Ванюшка… – царь отложил гусли и посмотрел на сына. – Вишь, как яблочки-то налились! Того и гляди упадут. А как упадут… – он махнул рукой и поднялся.– Многие богатства – многие печали, Ванюша.
– Опять сторожей ставить будешь? – Иван с улыбкой отвел слишком назойливую ветку.
Гордей снова вздохнул, любовно погладил гибкие ветви и стройный ствол:
– Кабы толк какой от этих сторожей…
– Давай, я постерегу? – Иван подхватил оставленные отцом гусли и принялся наигрывать веселую плясовую. Яблонька озорно тряхнула ветками.
– Тише! Тише ты! – Царь бросился к яблоне.– Кто ж на сносях так пляшет?!
Иван заиграл медленнее, и ветки послушно склонились к нему.
– Не бойся, золотая, уж я тебя устерегу! – улыбнулся он, откидываясь на ствол и подставляя солнцу беспечную улыбку.
– Устерегу… – царь покачал головой. – Не царское это дело, на страже стоять!
– Отчего ж не царское? – удивился Иван, перебирая струны и подмигивая яблоньке. Та согласно качала ветвями любимой колыбельной. – Уж кому, как ни царевичу о богатстве нашем радеть?
Глаз у Ивана был зоркий, рука верная, сердце смелое и преданное. Только юный совсем.
«А и правда, – подумал царь. – Уж если кто и сумеет устеречь, так только Иван!»