Элен Ош – Свекор. Моя. И точка (страница 7)

— Ну, наконец-то, — шипит он. — Шлюха вылезла из норы. Утешала старика, пока я работал?

Я чувствую, как кровь отливает от лица. Но прежде чем я успеваю что-то сказать, вперед плавно выступает Герман. Всего на полшага, но этого хватает, чтобы его фигура оказалась между мной и Максом. Заслоняет.

— Ты перешел черту, Максим, — голос Германа тихий, но в нем звенит сталь. — Извинись перед ней. Немедленно.

— Перед ней? — Макс фыркает, истерично смеясь. — Перед той, что прыгнула в постель к свекру? И как, ублажил ее? Ты вообще еще в состоянии или пришлось помогать? Или она сама...

Он не договаривает. Движение Германа молниеносно. Не по лицу, нет. Кулак с размаху врезается сыну под дых: точный, жесткий удар, отработанный до автоматизма. Не чтобы покалечить, а чтобы остановить. Убедить.

Макс захлебывается на полуслове, воздух со свистом вырывается из его легких. Он сгибается пополам, хватаясь за живот, лицо искажается гримасой боли и шока.

— Я сказал, заткнись, — Герман не повышает голос, но от его тишины становится муторно. Он стоит над согнувшимся сыном, и в его позе такая непоколебимая власть, что у меня перехватывает дыхание. — Ты пришел в мой дом, чтобы оскорблять женщину, которая находится под моей защитой? Ты совсем спятил?

— Она... моя... жена! — выдыхает Макс, с трудом распрямляясь. В его глазах бушует ярость, смешанная с детским страхом перед отцом.

— Была, — поправляет его Герман, и это одно слово повисает в воздухе тяжелым приговором. — Ты сам растоптал этот брак. Своими похождениями. Своим равнодушием. Ты думал, я не знал? О каждой твоей «жгучей брюнетке»? О каждой юбке, которую ты задирал в своем кабинете, пока твоя жена ждала тебя дома? Ты презирал ее. А теперь, когда она нашла того, кто видит в ней не приложение к сделке, а женщину, ты решил поиграть в оскорбленного мужа? Слишком поздно.

Макс смотрит на отца с немым шоком. Он не ожидал, что Герман выложит все карты на стол так открыто, так цинично.

— Ты... ты покрывал это... — бормочет он.

— Я закрывал глаза на твои похождения, надеясь, что ты одумаешься, — холодно парирует Герман. — Но ты не одумался. Ты стал только наглее. И когда я вчера увидел… я понял, что все кончено. Ты не достоин Али. Никогда не был достоин.

Он поворачивается ко мне, и его взгляд смягчается. Всего на долю секунды. Но я вижу в нем одобрение. Гордость за то, что я вышла. За то, что не сломалась.

— Аля уже сделала свой выбор, — заявляет Герман, снова глядя на сына. — Она остается здесь. Со мной.

— Она что, твоя любовница теперь? — выдыхает Макс с отвращением.

— Она моя. И точка, — звучит просто и окончательно. Без злости, без вызова. Как констатация свершившегося факта. — И если ты еще раз посмеешь оскорбить ее или просто повысить на нее голос, ты не только лишишься своей должности. Ты лишишься всего. Я сотру тебя в порошок. Ты понял меня?

Они смотрят друг на друга: отец и сын. И в этой тишине рушится не только брак. Рушится семья. Начинается война.

Макс тяжело дышит, одной рукой все еще прижимая ладонь к солнечному сплетению. Его взгляд мечется от Германа ко мне и обратно. Я вижу, как в нем борются ярость, страх и осознание полного поражения. Он все проиграл. В один миг.

— Прекрасно, — он с силой вытирает ладонью пот со лба, словно пытаясь стереть следы унижения и боли. — Поздравляю. Нашел себе новую игрушку. Надеюсь, она тебя развлечет... пока не надоест.

С этими словами он резко разворачивается и, не глядя ни на кого, направляется к лифту. Он идет немного сгорбившись, как будто все еще не может полностью распрямиться после удара, его плечи напряжены, походка сбившаяся.

Двери лифта закрываются за ним с тихим шипением, унося с собой последние остатки моей старой жизни.

Тишина, наступившая после его ухода, оглушительная. Я стою, не в силах пошевелиться, глядя на Германа. Он медленно поворачивается ко мне. На его лице нет ни торжества, ни злорадства. Только усталая серьезность и та самая, знакомая мне уже власть.

— Все кончено, Алечка, — говорит он тихо. — С этого момента ты свободна. От него. От прошлого.

Он подходит ко мне, и его пальцы мягко касаются моей щеки.

— И принадлежишь только мне.

И в его словах нет угрозы. Есть обещание. И для меня, залитой стыдом, болью и странным, порочным облегчением, это – единственная правда в рухнувшем мире.

Глава 12

(Аля)

Просыпаюсь от того, что его губы скользят по моему плечу. Теплые, настойчивые. В комнате еще полумрак, но его руки уже знают, куда им нужно. Я поворачиваюсь, тону в объятиях Германа, и на миг все тревоги – все эти «а что, если» и «а как же» – растворяются в его прикосновениях.

— Утро, Алечка, — его голос хриплый от сна, и от этого по спине бегут мурашки.

Он не говорит лишних слов. Он их делает. Его ладонь скользит по моему боку, обжигая кожу сквозь тонкую ткань сорочки, задирая ее и снимая через голову.

— Герман... — пытаюсь я прошептать, но он покрывает мой рот своим, влажно и жадно.

Его руки, большие и твердые, замирают на моей груди. Большие пальцы медленно, почти лениво водят круги вокруг сосков, заставляя их набухать и твердеть в его ладонях. Я выгибаюсь, тихо стону, цепляясь пальцами за его мощные предплечья. Он знает, что я хочу. Помнит мое жалкое признание в машине. И он дает. Дает так, как будто это его единственная цель в жизни – ласкать меня.

Его голова опускается ниже. Губы смыкаются на одном соске, язык играет с ним, то нежно, то почти болезненно, заставляя меня вскрикивать. Потом переходит к другому. Я вся горю, таю, теряю связь с реальностью. Есть только он. Его запах, его вкус, его власть надо мной.

Он смотрит на меня сверху, его глаза в полумраке темные, как бездна. В них плещется удовлетворение хищника.

— Вот так, — шепчет он, и его рука скользит между моих ног. — Вот так надо будить свою женщину.

Его прикосновение – электрический разряд. Я вздрагиваю, вскрикиваю, мои бедра сами собой раздвигаются, приглашая, умоляя. Он не заставляет себя ждать. Два пальца легко входят в меня, глубоко, уверенно, находя ту самую точку, от которой у меня перехватывает дыхание.

— Вот здесь? — его шепот обжигает ухо, а пальцы начинают свой мерный, развратный танец. — Ты здесь вся горишь, девочка моя.

Я не могу ответить, могу только стонать, держась за его плечи, как за якорь в бушующем море ощущений. Он ускоряется, добавляет палец, заполняет меня собой, и я уже близко, так близко...

И вдруг он останавливается. Вынимает пальцы. Я издаю жалобный, потерянный звук, мое тело выгибается, требуя завершения.

— Нет, — тихо говорит он, переворачивая меня на живот. — Не так быстро.

Его руки ложатся на мои ягодицы, сжимают, и я чувствую, как его член, твердый и горячий, упирается в мою промежность. Он входит в меня сзади одним медленным, неумолимым движением, заполняя до предела. От этой полноты, от этого нового, порабощающего угла, у меня темнеет в глазах.

— Теперь, — его голос хриплый у моего уха, а руки держат меня за бедра, контролируя каждый мой вздох. — Теперь кончай.

Он начинает двигаться. Не спеша, но с такой невероятной силой, что каждый толчок отзывается эхом во всем моем теле. Одна его рука скользит вперед, снова находит мой клитор, и начинает ласкать его в такт своим мощным движениям.

Это уже слишком. Слишком много ощущений, слишком много власти, слишком много его. Во мне все сжимается, нарастает, закипает в животе.

— Герман! — это не стон, а крик, молящий о пощаде, который он игнорирует.

Он рычит что-то нечленораздельное, его движения становятся резче, хаотичнее, и я чувствую, как он тоже теряет контроль. Это осознание добивает меня. Я кричу, когда оргазм накрывает меня сокрушительной волной. Спазмы выгибают мою спину, и в этот миг он с громким стоном изливается в меня, его тело на мгновение обмякает на моей спине.

Мы лежим, тяжело дыша, оба мокрые, обессиленные. Герман выходит из меня, и я чувствую пустоту. Он переворачивает меня на бок, прижимает к себе. Его сердце колотится так же бешено, как мое.

Несколько минут мы просто молчим. Он проводит рукой по моим волосам, по спине. Ласково, почти нежно. Идиллия. Совершенство.

Его рука на моей спине на секунду застывает, прежде чем он окончательно отстраняется.

— Кофе, — говорит он уже другим, собранным тоном, и, не глядя на меня, направляется в душ.

Лежу, вся мокрая, дрожащая, с бешено колотящимся сердцем. Эхо его ласковости и нашего совместного пика еще бьется в крови, но в душе уже скребутся кошки. Он может так… выключиться. В один миг. От этой мысли становится холодно.

Потом завтрак. Он уже за ноутбуком, я пытаюсь проглотить йогурт. Тишина тяжелая, налитая свинцом. Я чувствую, как он анализирует ситуацию, просчитывает ходы. Нашего вчерашнего триумфа над Максом как не бывало. Есть только новая задача.

И тут его телефон разрывает тишину вибрацией, резкой и неприятной. Он смотрит на экран. Я вижу, как его брови чуть сходятся. Не удивление. Скорее… «ну, началось».

— Сергей. Привет.

Он слушает. Молча. Но я вижу, как каменеет его лицо. Как сжимаются его пальцы, лежащие на столе. Он встает, подходит к панорамному окну, повернувшись ко мне спиной. Широкая, напряженная спина.

— Откуда у тебя эта информация? — его голос ледяной. Я замираю, кусок хлеба застревает в горле.