Элджернон Блэквуд – Мистические истории. Святилище (страница 60)

Положив на землю фотоаппарат и ланч, я, прежде чем сесть, обошел вокруг этих уединенных развалин, чтобы осмотреть их поближе. Не обнаружилось никаких признаков, которые позволили бы определить, сколько комнат было в этом доме, – хотя едва ли больше трех-четырех. Когда я вошел в границы развалин, передо мной оказалось то, что прежде, судя по всему, было камином, а сбоку, на два ярда выступая над землей, виднелись пять каменных ступеней; очевидно, раньше здесь находилась каменная лестница, ведущая в верхнюю комнату (или комнаты), хотя никаких следов второго этажа не осталось. Я не мог представить, чтобы каменное здание настолько разрушилось само по себе; создавалось впечатление, что из него нарочно выламывали камень за камнем, иначе оно не могло прийти в такое плачевное состояние.

Больше здесь осматривать было нечего, поэтому я вернулся туда, где оставил свои вещи, но при виде фотоаппарата вспомнил, что могу хотя бы заснять столь живописные руины, не беря на себя труд их зарисовывать. Мне показалось, что будет интересно сфотографировать пять причудливых каменных ступеней и разрушенные стены, поэтому я быстро навел фокус и сделал снимок с небольшого расстояния, захватив в кадр еще и толстую сосну. Она выглядела весьма необычно, как будто в свое время от нее отломали по меньшей мере половину. Затем я подошел ближе, чтобы отдельно снять ступени. На них падала тень от стены, поэтому пришлось выставить более долгую выдержку, хотя мне было жаль, что не получается сделать снимок с желаемого ракурса. У меня осталась последняя пленка; и я решил дождаться, когда солнце осветит развалины с другой стороны, и сделать снимки еще и там. А пока хватит, я заслужил перекус и отдых.

Почему-то мое мшистое ложе оказалось не таким удобным, как мне хотелось, – сам не понимаю почему, ведь с виду оно не оставляло желать ничего лучшего; спиной я прислонился к сосновому стволу, а мое лицо было обращено к дремучим лесным дебрям. Меня не тревожил ни ветер, ни какой-либо звук, кругом было тихо, спокойно, мирно, и все же…

Вновь и вновь я ловил себя на том, что невольно оглядываюсь через плечо на груду серых камней позади меня. Я не хотел смотреть на нее, я и так достаточно на нее нагляделся, однако я все равно упорно оборачивался, и мое воображение разыгралось, поскольку я мог поклясться, что рядом с тем местом, где когда-то находился дверной проем, промелькнула человеческая тень. Я был уверен, что, когда осматривал развалины, не упустил из виду ни одного уголка, а теперь оказалось, что там кто-то прячется. Значит, надо проверить еще раз. Для этого я прошелся вокруг развалин, заглядывая под каждый куст, но никаких признаков жизни не обнаружил, поэтому вернулся на свое ложе, чтобы продолжить отдых.

Я разжег трубку, но не успел выкурить ее до конца, как задремал, а потом резко проснулся, подскочив на месте, в полной, несомненной уверенности, которая осталась со мной и впоследствии, что кто-то положил руку мне на лицо. Я попытался вообразить, будто у меня по лицу проползло насекомое, будто меня задел упавший лист, даже попробовал воспроизвести это ощущение, закрыв глаза и уронив лист себе на щеку, – бесполезно; сколько усилий я ни прикладывал, но не мог себя переубедить, что это было не прикосновение руки.

Призраки! Я в них не верил, а россказни о подобных явлениях всегда считал следствием чересчур плотного ужина или слишком живого воображения, поэтому и на сей раз был склонен смеяться над мыслями, от которых так упорно стремился отделаться. Я попытался насвистывать, но если вы пробовали насвистывать с опущенными уголками губ, то догадаетесь, что это начинание потерпело крах. Я попытался напевать, но мой голос дрожал и получалось что-то заупокойное; я встал на ноги, начал притопывать, бить тростью по мягкой, ни в чем не повинной почве, делал все, что, как я думал, могло отогнать жуткое чувство, которое все сильнее овладевало мной, пытался подавить в себе тягу оглянуться, – бесполезно; я хотел было уступить этому побуждению, но взял себя в руки и рассудил, что хватит с меня этих развалин, пусть и впредь пребывают в своем уединении, а я сделаю еще один снимок и направлюсь дальше, сквозь мои любимые тенистые дебри, и выйду с противоположной стороны, которую знал как нельзя лучше. И все же один-единственный раз я посмотрел на изгородь, в ту сторону, откуда пришел, взглянул почти украдкой, словно в глубине души мне хотелось вернуться той же тропинкой, но то был лишь миг, ибо я знал, что мой путь пролегает через Безмолвный Лес.

Я взял фотоаппарат, сделал последний снимок, остановив выбор на противоположной стороне развалин, теперь освещенной солнцем, и экспонировал пленку. Щелкнул затвор, и солнце скрылось, будто на него внезапно наплыло плотное облако, а камера в моих руках дрогнула, словно ее толкнули, – мои руки были тверды, я уверен, однако я чуть не выронил свою драгоценную игрушку!

Наверное, кто-то кинул камень, решил я, но не отважился вызнавать, кто это был и где скрывался; довольно мне, что я сделал снимки, пора двигаться дальше через лес, а там и домой, пить чай.

Я прошел уже половину пути, развалины давно скрылись из виду, и тут я вспомнил о ветчине и хлебе, которые совсем вылетели у меня из головы. Надо бы их съесть, подумал я, и мне снова станет веселее; я уже добрался до моего излюбленного места, где царил теплый сумрак, устроил себе уютное сиденье и принялся за несколько запоздалый ланч. Закончив, я собирался, по обыкновению, сжечь бумагу, в которую он был обернут, как вдруг ее унесло внезапным порывом ветра.

– Ветер! – воскликнул я. – Здесь! Быть не может!

При этих словах рядом со мной снова повеял ветерок, взметнув сухую сосновую хвою и рассыпав ее у моих ног. «Вот уж поистине примечательный случай», – пробормотал я про себя, ведь я бессчетное число раз был в этом лесу и до вчерашнего и нынешнего дня не чувствовал ни малейшего дуновения. Мне стоит поторопиться, может пойти дождь, хотя здесь я особо не вымокну, но двигаться все равно надо. Когда я встал, на меня вновь и вновь веяло холодным воздухом, а потом вдруг наступила тишина и все вокруг словно потемнело, над головой у меня слышался легкий шелест ветра, становилось холодно и зябко.

Я торопливо двинулся вперед, но тут же понял, что среди наступившей тьмы сбился с дороги. Я углублялся в дебри все дальше и дальше, мрак становился все гуще и гуще, ветер делался все холоднее и холоднее, то крепчая, то с жалобным стоном ослабевая вновь. Я храбро шел вперед, лихорадочно высматривая знакомое дерево или камень.

Ветер, обжигающе холодный, хлестал меня, сбивал с ног, будто я был не сильный взрослый мужчина, а слабый хилый ребенок.

Внезапно я остановился, решив определиться, где нахожусь, решив, что не стану покорствовать обстоятельствам. Я поднял голову, от леденящего ветра из глаз у меня хлынули слезы.

Мрак, черный мрак встречал меня со всех сторон. Сосны, когда-то знакомые, теперь казались вдвое выше – суровые, угрюмые и черные; нигде не было ни просвета.

– Боже мой, я вконец заблудился, – промолвил я вслух.

– Вконец заблудился, – повторил голос где-то вдалеке, а следом за этими словами раздался пронзительный хохот, от которого моя кровь похолодела и сердце замерло.

Героическим усилием заставив свой голос звучать ровно, я воскликнул:

– Кто вы? Помогите мне!

– Помогите мне! – прозвучал голос, и я содрогнулся, когда до меня донесся визгливый смех.

– Вы так и не покажетесь? – выкрикнул я.

– Покажетесь! – эхом отозвался голос, и, когда следом вновь раздался смех, мне почудилось, что смеются несколько человек – я слышал хриплый, грубый мужской гогот, пронзительное женское хихиканье и даже, я был уверен, детский смех.

Я устремился дальше, дальше – глотая воздух, шепча молитвы, надеясь вырваться отсюда, сбившись с пути, но вслепую пытаясь добраться до какой-нибудь спасительной гавани. Яростный порыв ветра внезапно подтолкнул меня вперед, и под ногами у меня вдруг оказалась трава. Со вздохом облегчения я поднял взгляд, думая, что это трава возле опушки леса, но застыл от ужаса и изумления, ибо я оказался на лесной прогалине, а передо мной возник тот самый разрушенный дом.

Я сказал «разрушенный дом», но он уже не был разрушенным! Моему изумленному взору он предстал в полной сохранности: приоткрытая дверь, в каждой стене по окну, сквозь которые мерцал слабый свет; два окна в верхнем этаже, и из одного смотрело бледное печальное лицо – а под одинокой сосной стоял человек с суровым зловещим лицом; одной рукой он держал за волосы рыдающего ребенка, а в другой – боже, какой ужас! – длинный острый нож, который поблескивал в тусклом свете, падавшем из окна.

Я не лишился чувств, не упал, ибо словно прирос к земле, словно окаменел. Ветер совсем стих; и, если бы оцепеневшим рассудком я не сознавал, что прежде видел здесь запустение и развалины, я подумал бы, что передо мной жилище какого-то работяги и в нем обитают человеческие существа. Но я сознавал, что это не так. В изумлении и ужасе я смотрел во все глаза. Втихомолку выругавшись, человек направился к двери, волоча за собой ребенка; когда он достиг двери, ветер удвоил ярость и завыл, засвистел, словно выпустив на свободу всю злобу. Я рухнул на колени, не в силах даже молиться; закрыв лицо ладонями, я ждал чего-то ужасного, не сомневаясь, что оно произойдет.